Он спит
Он проснулся
Вдруг, он пишет
Он берет церковь и пишет церковью
Он берет корову и пишет коровой
Сардиной
Головами, руками, ножами
Он пишет бычьим нервом
Он пишет всеми нечистыми
страстями еврейской деревушки
Всей чрезмерной страстностью
русской провинции…
Для Франции…

Стихи Блеза Сандрара о его друге художнике Шагале написаны им в 1913 году, когда Марк Шагал впервые прибыл во Францию и жил в «Улье», бок о бок работая с художниками, ныне известными, как представители Парижской школы. Здесь он свел дружбу не только с Сандраром, но и с Гийомом Аполлинером. Однажды, разглядывая его полотна, Аполлинер произнес: «Surnaturel!», тем самым окрестив Шагала предвестником сюрреализма. А между тем ничего сверхъестественного.

Марк Захарович Шагал счастливо родился на Песковатиках, тогда окраине Витебска, по новому стилю 6 июля 1887 года внуком синагогального кантора и одним из семерых детей рабочего из рыбной лавки. В окружении небогатом, но веселом. В кругу тетушек, дядюшек и кузенов с кузинами, не поддающихся пересчету. В черте оседлости, ибо были они все местечковыми евреями, а для таких в царской России велся свой уклад.

За традиционным изучением Торы последовала русская школа, и Марк, говоривший на идиш, овладел русским языком. В творчестве все получится несколько в ином порядке: прежде офорты к Гоголю, затем уж циклы к священным текстам, к Пятикнижию Моисееву.

Родители видели сына лавочником или ремесленником, а все-таки мать отвела Марка к директору местной художественной школы Иегуде Пэну, ученику Ильи Репина. В Петербурге Шагал продолжит учебу у Николая Рериха и напросится в подмастерья к Льву Баксту, отправлявшемуся в Париж оформлять спектакли Дягилева, возьмет в учителя весь мир.

В автобиографии «Моя жизнь» он запишет: «Париж стал тем живительным источником, без которого мое творчество зачахло бы, как дерево без воды». В самом деле, посетив мастерскую Шагала в «Улье», Бакст, вообще-то недоверчивый к Шагалу, заметит: «Теперь ваши краски поют». Шагал бродит по улице Лаффит, где в витринах Дюран-Рюэля и Воллара любуется Сезанном, Писсаро, Ренуаром, кружит по Лувру, где учится у титанов: «Бродя по круглому залу Веронезе или по залам, где выставлены Мане, Делакруа, Курбе, я уже ничего другого не хотел». В Лувре он наконец понял, отчего «никак не мог вписаться в русское искусство». Париж обогатил доселе сумрачную палитру Шагала красным, оранжевым, синим и какойто радостной сумасбродной витальностью. Накануне Первой мировой войны он вернется в Витебск и женится на Белле Розенфельд, которую любил и считал своей музой. В 1916 году у них рождается дочь Ида, и Марк в подарок Белле пишет «Ландыши», вложив в полотно всю свою любовь.

После революции, с легкой руки Луначарского, Шагал назначен комиссаром по делам искусств Витебска и директором местной художественной школы, где преподают не только старый учитель Пэн, но также друзья Марка — Эль Лисицкий и Казимир Малевич. С последним у Шагала возникают непримиримые противоречия во взглядах на современное искусство, и в сердцах он увольняется. Шагал не признавал не только супрематизм, но вовсе не любил «измов» в искусстве: «Лично я не уверен, что теория — такое уж благо для искусства. По-моему, искусство — это прежде всего состояние души». Он живет в подмосковной Малаховке, преподает живопись и литературу сиротам в еврейском приюте и оформляет для Еврейского камерного театра декорации к «Миниатюрам» Шолом-Алейхема, пишет настенные панно для театрального интерьера. Интерьер и сцена виделись ему единым целым, способным погрузить зрителя в еврейскую самобытность. Неразличение границ не было слепотой Шагала, оно стало его прозрением, земля и небо сливаются в одно пространство для прогулки, и нет в этом никакой фантастики, а только ясное понимание синкретического устройства мира, его братского универсального единства.

Однако жизнь в России все меньше отвечала миропониманию Шагала: «Теперь, во времена РСФСР, я громко кричу: разве вы не замечаете, что мы уже вступили на помост бойни, и вот-вот включат ток?». Как покажет время, предчувствие его коснется более глобальных перемен. Ток врубили по всей Европе. А тогда, в 1922 году, он получит известие, что его работы на Западе пользуются успехом у коллекционеров, и это на время решит судьбу Шагалов, пока слабые еще разряды не погонят семейство дальше, на последний пароход в Америку. Это время тончайшей графики Шагала, его иллюстраций к «Мертвым душам» Гоголя, басням Лафонтена, к автобиографии «Моя жизнь». Это период светоносной живописи, которая в дальнейшем легко претворится в лучезарное искусство витража, набираясь все большей пропускной способности для световых волн. В Париже этот свет пронизывает «Иду у окна», «Двойной портрет», «Влюбленных и Эйфелеву башню», свидетельствует о любви и нежности, воцарившихся в доме Шагалов. Даже в драматической картине «Час между волком и собакой (светом и тьмой)» 1938 года Шагал держится своего ощущения неделимости мира.

Его выставки проходят в Париже, Брюсселе, Берлине, Праге, Нью-Йорке. В 1931 году Амбруаз Воллар заказывает Шагалу иллюстрации к Библии, для чего художник совершает поездку на Ближний Восток, посещает Палестину и Египет. Святая Земля производит на него неизгладимое впечатление, заново открывая ему и веру предков, и историю еврейского народа. Библейская тема навсегда войдет в его творчество и со временем вдохновит появление музея под названием «Библейское послание Марка Шагала», открытого художником в Ницце в 1973 году.

Многие по сей день пытаются связать творчество Шагала с той или иной страной, национальностью. Бессмысленно все это. Впитав миры и культуры, как хлебниковский кузнечик «в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер», он не был способен склониться к той или иной форме, не был вправе слиться ни с одной из них. И, как шутил он сам, даже стараясь писать под Коро, заканчивал чистым Шагалом. Зато его присваивали пригоршнями, охапками, чтобы позже попытки эти разбились о его щедрость, с какой он раздаривал себя красоте мира, лишь по несчастью рассеянной в народах и душах, а по Шагалу — цельной, везде и всюду сущей.

По возвращении из Америки постаревший мэтр не только продолжает заниматься живописью, но, приручив керамику и стекло, создает монументальные шедевры. Он воссоздает утраченные в войну витражи готических соборов, церковь в Асси, соборы в Меце, Реймсе и Цюрихе, украшает мозаиками здания ООН и театра Метрополитенопера в Нью-Йорке, более двух лет работает над витражами «Двенадцать колен Израилевых» для синагоги госпиталя Хадасса в Иерусалиме. В 1964 году Андре Мальро, министр культуры Франции, предложил 77-летнему художнику расписать плафон парижской Гранд-опера. В этой работе Шагал воздал должное Моцарту, Вагнеру, Мусоргскому, Берлиозу, Равелю. В 1967 году в Лувре открылась выставка произведений Шагала, объединенных в цикл «Библейские образы». Он много путешествует с выставками по миру, пишет статьи и выступает с лекциями, но все более напоминает собственноручный давний образ шагающего вперед человека с повернутой назад головой.

В 1973 году Шагал впервые после 50 лет эмиграции посетил Советский Союз. Эта поездка была приурочена к выставке его литографий в Третьяковской галерее. Тогда же из запасников были извлечены отреставрированные панно, исполненные им для Еврейского театра. Шагал не надеялся увидеть их вновь, считая давно утерянными. Он подтвердил подлинность каждого, подписав их. Шагал посетил Москву и Ленинград, но отказался ехать в Витебск: «Моего Витебска уже нет на земле, — ответил Шагал. — Его полностью уничтожил Гитлер. По приказу Геббельса мои картины сжигали в Мангейме, уничтожали их в других городах Германии. Но, к счастью, сожгли не все. Мой Витебск остался на моих полотнах, в моем сердце».

Художник, говорил, что «прожил жизнь в предощущении чуда», и не переставал работать до последнего вздоха. Он умер в 98 лет, поднимаясь в лифте в свою мастерскую в Провансе. Выставка в Инженерном корпусе Третьяковской галереи, собранная к 125-летию художника, называется ни много ни мало «Истоки творческого языка художника». По-хорошему, для точного соответствия названию экспозиции потребовался бы необозримый гипертекст перекрестных ссылок, разбегающихся тропок да еще привезти Лувр в полном объеме, приходившемся на годы ученичества Марка Шагала. Но, по счастью, под истоками здесь понимаются основы художественного творчества — линия, штрих, наклон. Поэтому преобладают графика и эскизы, менее известные в нашей стране, а дополняет этот корпус работ русский и еврейский фольклор, воплощенный в лубке, предметах быта и культа, мраморные птицы для фонтана и свадебный сервиз Иды — керамика, расписанная Шагалом к замужеству дочери. И если вспомнить, как начинает Шагал свой автобиографический роман, то стоит поискать на выставке еще один предмет, вполне обыкновенный: «корыто — первое, что увидели мои глаза», всем истокам исток.

Выставка продлится до конца сентября.