«…палубы пароходов, наполненные испуганными мальчиками и девочками, цветы и объятия, лавина очерков, статей, рассказов, репортажей о любви и заботах, которыми окружили жертвы Гражданской войны в Испании — детей, вырванных из рук фашистов. Где они были, эти мальчики и девочки, после того как завяли букеты цветов, кончились объятия?..»

Лев Разгон

 

75 лет назад, в 1936-м, в Испании началась гражданская война, спустя почти три года приведшая к диктатуре генерала Франко. Уже в 1937-м из Испании начали эвакуировать детей.

Мощным толчком послужила гибель Герники. Этот городок в Стране Басков почти полностью разрушила бомбардировка легиона «Кондор» подразделения люфтваффе. Более половины всех эвакуированных детей были как раз из Страны Басков. Маленьких беженцев принимали Великобритания и Бельгия, Франция и Швейцария, Мексика и Аргентина. Около трех тысяч детей принял в 1937—1939 годы СССР. Однозначного ответа, чем обернулся исход из родной земли для тех советико-эспаньолес, советских испанцев, нет да и не может быть. Сколько участников той драмы — столько оценок происшедшего. Для кого-то — счастливый билет, для других — трагедия и незарастающая рана. Среди «детей гражданской войны» были будущие режиссеры, артисты, архитекторы, скульпторы, ученые, переводчики, педагоги, выдающиеся спортсмены, но и жертвы болезней, голода, войны — на фронтах Великой Отечественной погибли почти триста испанцев, а еще диссиденты, политзаключенные — свыше 150, прозванных на зонах и в лагерях Хуанами.

Сегодня о том, как сложилась судьба испанцев в России, они сами рассказывают Галине Парсеговой.

История первая: как Дионисио Гарсия стал Еремеичем

О самом главном в его долгой и интересной жизни Дионисио Гарсия уже давно пишет книгу воспоминаний. Сын астурийского коммуниста Эрминио Гарсии из горной деревушки Орильес приехал в СССР десятилетним. В свои 82 года он известная личность в Москве: резчик по камню, иконописец, реставратор, писатель-переводчик, философ.

_ Дионисио, когда и как вы оказались в СССР?

— Осенью 1937 года меня среди других почти двух тысяч испанских детей вывезли из астурийского порта Хихон во Францию, где нашу группу уже ждал советский корабль «Кооперация». Он привез нас в Ленинград, откуда мы на поезде должны были отправиться в Москву. Помню, как нас вели к железнодорожному вокзалу по двое, строем, между шеренг милиционеров, которые держали каждого ребенка за руку. На улицах было много народа, сердобольные горожане совали нам конфеты, шоколадки, игрушки… Мне кто-то протянул бумажки: они приятно шуршали, и я понял, что это советские деньги. Я быстро спрятал их за пазуху. Вот была картина! Так с самых первых шагов по советской земле я почувствовал любовь и заботу людей, среди которых мне теперь предстояло жить.

_ Какие воспоминания остались у вас от пребывания в детском доме?

— В Москве нас распределили по детдомам, которые специально организовали для «детей героического испанского народа», как нас называли. Самых старших оставили под Ленинградом, малышей от трех до пяти лет увезли в Ивановскую область. Я попал в подмосковный детдом № 3, что был оборудован в селе Тарасовка на берегу Клязьмы. Для этого срочно освободили здание санатория им. Калинина. Это была старинная усадьба с фантастическим садом: яблони, вишни, сливы. Помню несколько двухэтажных бревенчатых домов, украшенных резьбой. Тоски по дому я не ощущал: все вокруг было необычно и интересно, с нами возились, кормили сытно и вкусно, добрые тети всегда предлагали добавки: котлетку, компот, кисель. Советский детдом казался мне раем…

_ Незнакомая страна, чужой язык — это было страшно?

— Русский язык я выучил довольно быстро, и уже через год не испытывал никаких проблем с общением. Может быть, дело было в моих способностях — я всегда учился на отлично, но, скорее всего, это свойство детской памяти, очень цепкой и гибкой. Да, обучение в детдомах велось на испанском, а русский мы изучали как иностранный язык, но большинство из наших преподавателей владели и тем, и другим. Так что речевая практика была постоянной и интенсивной. И, честно говоря, я удивляюсь тому, что мои друзья-испанцы, оставшиеся в России, говорят с акцентом: это после семидесяти-то лет жизни в стране!

К сожалению, не помню свою первую книгу на русском языке, но читал я много. К нам часто приезжала помощница Долорес Ибаррури, тоже известная испанская коммунистка Эсперанса Гонсалес, курировавшая детские дома, и вот она привозила мне книжки. Две из них, самые любимые, помню до сих пор: «Богатства морей» и «Сказки народов мира», зачитанные до дыр…

_ Помните кого-то из воспитателей, учителей?

— Я всегда был любознательный и записался сразу в несколько кружков: рисования, музыкальный (я играл на мандолине), ботанический. Один эпизод врезался в память: как-то на занятиях ботанического кружка преподаватель показал нам в саду цикуту, редкое для этих мест растение, и сказал, что им отравили знаменитого философа Сократа…

Кружок вел мой любимый воспитатель Виктор Васильевич Андреев. Изумительный был человек! Он научил нас плавать, подолгу говорил с нами, что-то рассказывал. Нас он подкупил своей душевностью и мудростью. А ведь совсем молодой был наш Виктор Васильевич! В этом высоком светловолосом парне был талант педагога. Когда началась война, он, танкист, ушел на фронт. А в 1943-м его невеста, учительница русского и литературы Маруся Барабанова, получила письмо с известием о героической гибели Виктора в боях при взятии Киева. Мы вместе с ней плакали над этим письмом.

_ Как вы пережили войну?

— Знаю, что с началом войны самые взрослые из нас (те, что жили в детдоме под Ленинградом) попросились на фронт добровольцами. Их не пускали, но несколько человек, самые отчаянные, убежали и храбро сражались. Испанцев русские солдаты берегли, но несколько человек все же погибли — их имена известны...

Наш детдом эвакуировали и, надо сказать, неудачно — в Поволжье. Мы прибыли в село Добринька, где были речной порт и пристань. Деревня Галка, куда лежал наш путь, тоже стояла на Волге, в семи километрах, между Сталинградом и Саратовом, там до войны проживали немцы Поволжья. Мы, ребятня, рыскали по их оставленным домам, находили какие-то коробочки, шкатулки, одежду, инструменты. Разместили нас в зданиях школы и Дома пионеров. Кормили хорошо, детдомовцев регулярно снабжали молоком соседние села. К тому же нам бесплатно отдавали молочную сыворотку. Старшие ребята возили ее на телегах, запряженных лошадьми, в огромных бочках. Однажды случилось несчастье: на сложном участке доДИОНИСИО ГАРСИЯ. роги, у оврага, телега завалилась набок, и бочка буквально раздавила нашего товарища Марсельяно. Его напарник, Антонио, донес несчастного до детдома на руках, но врачи только развели руками: что кости были переломаны — это не беда, а вот раздавленные почки… Марсельяно не стало на следующий день.

_ От болезней в то время в вашем детдоме кто-то погиб?

— На моей памяти от туберкулеза в эвакуации умер один мальчик. Знаю это, так как мы вместе лежали в лазарете: у меня была очередная ангина. Надо сказать, что я быстро привык к русскому холоду и до сих пор считаю, что жара куда хуже, от нее ведь труднее спасаться.

_ Как складывалась ваша судьба после детского дома?

— Меня распределили в Орехово-Зуевский химико-механический техникум. Отучившись год, убедился, что это не мое, и удрал в Москву: мне хотелось свободы и я мечтал посвятить себя искусству. Поступил в художественно-ремесленное училище №64 и погрузился в учебу с головой — художественная обработка камня. Между тем нас, испанских эмигрантов, продолжал курировать Красный Крест, я получил место в общежитии, посещал Испанский центр — наш клуб, который работает по сей день. В 1948-м я получил свою первую жилплощадь: восьмиметровую комнату в коммунальной квартире на улице Воровского. Это было счастье! Жили мы дружно, соседки подкармливали меня пирожками.

_ Люди, ставшие в России вашими друзьями, — кто они?

— Мои друзья — мое главное богатство. Счастлив, что довелось общаться с Василием Шукшиным, Андреем Тарковским, Ильей Глазуновым, Олегом Иконниковым, Владимиром Сафоновым, Александром Менем… Отец Александр был первым, с кем меня свела судьба. Я работал в церкви в Алабине: реставрировал, писал иконы. Так и познакомились. Очень скоро поняли, что мы — свои люди. Ему было тогда 28, мне — 32.

Когда друзья представляли меня кому-то, всегда добавляли: «Он испанец!» В ответ, как правило, раздавалось восхищенное «О!» — испанцев в России уважали. Через это «О!» я приобрел много удивительных знакомств. Андрей Тарковский как-то подарил мне наручные часы, и я до сих пор не расстаюсь с ними. Он предложил мне участвовать в съемках «испанского эпизода» в его фильме «Зеркало». Так я появился на экране вместе с моими друзьями-испанцами. Один из них, режиссер Анхель Гутьеррес, вернувшись на родину, создал в Мадриде Камерный театр имени Чехова, которым руководит и сейчас. А моя коллега и давний друг, известный скульптор Аделаида Пологова (мы звали ее Аллой) лет пятнадцать назад отдала мне свою дачу в селе Пески под Переславлем Залесским: она не хотела, чтобы после ее кончины дом пришел в запустение. С каким же удовольствием я туда езжу! Соседям представился было как Дионисио Эрминьевич (так зовут меня мои ученики иконописцы), но очень скоро «песчане» стали звать меня на русский манер Денисом Еремеевичем, а потом и вовсе Еремеичем…

_ Как вы стали заниматься литературным переводом?

— Спасибо еще одному моему другу, испанисту и руководителю испанской редакции журнала «Иностранная литература» Валерию Столбову. Он воевал в гражданскую войну в Испании и награжден орденами. По его просьбе я перевел для журнала «Город и псы» Марио Варгаса Льосы, «Остров» Хуана Гойтисоло, «Десять дней на плоту в Карибском море» Габриэля Гарсии Маркеса. Переводами я занимался лет десять. Тексты печатал на подаренной кем-то из друзей шикарной американской машинке «Ремингтон». Позже я, в свою очередь, тоже подарил ее — знаменитому переводчику Александру Гелескулу.

_ А ведь вы и сами автор книги «Мировоззрения. Новая монадология», выдержавшей уже несколько изданий, и состоите в Российском философском обществе...

— «Мировоззрения…» — это философский труд, который родился в результате многолетних размышлений о Боге, человечестве, добре и зле, природе вещей. Мне хотелось поделиться с современниками своей мировоззренческой системой. Но «тайна беспредельна и величественна»… Знаю одно: человек должен оздоровить и возвысить свой образ жизни, чтобы не исчезнуть вовсе.

_ Большинство «испанских детей» вернулись на родину. Когда вопрос возвращения встал перед вами?

— Вернулись практически все. Главным образом, уже после смерти Франко, в конце семидесятых. Думаю, из приблизительно трех тысяч «испанских детей» в России осталось не более трехсот человек. Помню, что еще из детдома уехал в Аргентину, куда эмигрировала его семья, мой друг и однофамилец Сантьяго Гарсия: родители прислали письмо с просьбой отправить сына к ним. Но это был редчайший случай. Помимо всего прочего, родственники были обязаны предоставить советской стороне гарантии, что смогут обеспечить достойное содержание ребенка.

Повзрослев, ребята поняли, что хотят вернуться домой, но их не отпускали. Кто-то подсказал, что нужно написать в ООН, — дело было в самом начале пятидесятых. Что касается меня, то, когда нам разрешили вернуться (это случилось только после смерти Сталина), я даже не встал со стула. Я умею жить там, куда меня привела судьба. Приспособился бы даже в глухом лесу. Астурийцы все такие! Я и сейчас не уеду, здесь моя вторая родина. Россию, ее культуру и русских я полюбил еще в детстве. Здесь я получил все: знания, профессию, семью и прекрасных друзей, собственное жилье. Сейчас получаю две пенсии: и российскую, и испанскую — вторая, правда, немного больше.

_ А что выбирают ваши дети?

— У меня двое детей, Антон и Аннушка. Антон сочиняет музыку для кино и телевидения, слывет мастером своего дела. Он уже год живет в Севилье, но работает по-прежнему в России — благо, сейчас это технически возможно. Анна — художник-дизайнер, занимается компьютерной графикой и живет с моими внуками в Москве.

_ Когда вы впервые поехали в Испанию?

— Через шестьдесят лет. Я был там только дважды. В первый раз поехал морем, на теплоходе через Финляндию, Германию, Францию. В Париже остановился на пару дней, хотелось посмотреть Лувр. Французы показались мне не слишком любезными, а вот когда я в Ируне пересек испано-французскую границу, вмиг почувствовал: здесь я свой! Испанцы мне сразу понравились: проверявшие мои документы таможенники были радушны и приветливы, будто с родным братом встретились.

Отца я больше никогда не видел: его расстреляли франкисты. Конечно, далеко не всех коммунистов постигла такая участь. Думаю, сыграло свою роль то обстоятельство, что отец в свое время отправил меня в Советский Союз и стал, таким образом, ярым врагом режима. Я очень хорошо представляю его, убежденно говорящего: «Там моего сына воспитают, как надо!» Он был прав, и я ни разу не пожалел, что попал именно в СССР: нигде мне не дали бы так много. А вот мама тогда еще была жива. Увиделся я и с младшей сестрой Леонисой, и со старшим братом Вириато. Наш средний брат Марселино, который, как и отец, был шахтером, молодым погиб в забое.

_ Какими словами вас встретила после шестидесятилетней разлуки мама?

— Никогда их не забуду: «Ах, Дионисио, как же давно я хотела на тебя посмотреть!..»

История вторая: Соледад и любовь

Чудесная улыбка Соледад Бойко делает ее лицо светлым и молодым. «Я — испанка!» — говорит она с гордостью, которую не сломили лишения и потери. Соледад рассказывает о себе не жалуясь: «Мы жили не хуже других, все выдержали». Имя Соледад означает «одиночество», но сама она считает, что в нем есть и другое значение, ведь Соль по-испански — это «солнце».

_ Соледад, откуда вы родом, из какой семьи?

— Я родилась и жила в Стране Басков — «маленькими долинами среди гор» назвал ее Мигель де Унамуно, в провинции Гипускоа. Нас в семье было пятеро: я, две сестры и два брата. Мой отец, Доминго дель Боске, был из Кастилии. Он работал на фабрике, а когда ему оторвало пальцы, организовал небольшой бар. Началась война, и мужчины из нашего городка Пласенсия-дель-Армас стали солдатами. Папа помогал им, чем мог. Мы переезжали с места на место, спасаясь от бомбежек, и родители приняли нелегкое решение отправить нас в эвакуацию. Все думали тогда, что война закончится, и дети вернутся домой. А получилось, что уехали мы навсегда. Дома остался только старший брат, пятнадцатилетний Доминго. Мне было 9 лет, Эрнесто — 6, Росите — 12. Старшей из нас, уезжавших, Анне, уже исполнилось 14. Двух моих двоюродных братьев вывезли тогда в Бельгию. Из порта Сантуртси нас морем отправили в Марсель. Мы с испугом и любопытством наблюдали, как наше судно преследует фашистский крейсер (я запомнила его название — «Серверо»), а в небе кружат самолеты. Тех детей, которые эвакуировались во Францию, разместили по каютам, а нас — на палубе. В Марселе каждому из беженцев выдали по белой булочке. Вскоре нас перегрузили на борт китайского грузового корабля, зафрахтованного русскими, и мы отплыли в Ленинград. Спали мы в трюме, на матрацах, брошенных прямо на пол.

_ Как вас встретили в Советском Союзе?

— Было ощущение грандиозного праздника. В памяти остался Дом пионеров, набитый игрушками, которые нам разрешили брать. Я взяла машинку для Эрнесто, который в дороге потерялся из виду. К счастью, вскоре его привезли в наш детдом — родственников старались не разлучать. Мы были все вместе, неприхотливы и смотрели на мир широко открытыми глазами — мы радовались жизни.

_ В какой детский дом вы попали?

— На Украину, в Херсонский детдом №7. Нам очень повезло с директором: Анатолий Васильевич Кравченко, бывший капитан дальнего плавания, был настоящим мужчиной — ответственным, мужественным, добрым. Его демобилизовали из-за язвы желудка. Он заботился о подопечных, как о собственных детях, и стал для нас, испанцев, дорогим и близким. Счастье, что именно такой человек оказался рядом в самое страшное военное время, даже не понимаю, как мы смогли тогда выжить.

До войны жизнь в детдоме мне нравилась. Я занималась спортом и балетом. Одна из педагогов, пожилая дама, раньше была балериной и отобрала способных девочек. В их число попала и я. В один день недели нас собирали кличем «Эль депорте!» (спорт), в другой — «Эль байет!» (балет). Помню, мы разучили танец гавот и даже исполняли его в спектакле «Пиковая дама» на сцене Херсонского театра. Нам сшили костюмы: красивые платья, башмачки.

Когда к городу подошли фашисты и начались бомбежки, детский дом эвакуировался. Мы плыли на пароме по Днепру в Запорожье, потом нас везли в открытых грузовых вагонах, а над головами летали фрицы. Мы то и дело высовывались, и воспитатели кричали, чтобы мы прятали головы… Вагоны были переполнены, ведь враг наступал и все рвались на этот поезд, народ обезумел. Какое-то время, пока Анатолий Васильевич хлопотал о нашей дальнейшей судьбе, мы провели в кавказской деревеньке, помогали взрослым собирать арбузы и получали за труд молоко, творог, сметану. Потом нас отправили в Пятигорск, где детдом устроили в санатории на горе Бештау. Целый год мы прожили там не бедствуя.

Однако шел 1942-й год, и впереди было много страшного. Немцы продолжали наступать, и однажды нас разбудили среди ночи: срочно эвакуироваться. Анатолий Васильевич стоял на коленях, умоляя выделить транспорт. «У меня испанские дети, помогите их вывезти», — чуть не плача, просил он. Но спасаться пришлось самим. Собраться толком не успели. До ближайшей станции Прохладная шли почти бегом три дня и три ночи, умирая от голода и жажды. В Прохладной нам удалось попасть в последний эшелон. До Махачкалы мы ехали без еды и питья. Маленький Эрнесто страдал от голода больше нас всех, у него начались спазмы. Одна семья везла мешок яблок и хлеб, и эти добрые люди поделились с нами.

Война гнала нас все дальше на юг. Чего мы только не насмотрелись! Никогда не забуду, как ели ржавую кильку из бочки на какой-то городской площади, как уплетали кипяток с вареными кусочками теста — «суп с клецками»… У многих детей в то время началась дизентерия.

А потом мы целый месяц поездом добирались до Сибири. В деревне Тундриха нам отвели здание пустующей школы. Мы все поголовно были больны, и человек десять тогда умерли. Я полгода пролежала с тифом и крупозным воспалением легких. Через местную больницу прошли все, а потом нас долечивали в санатории в Бийске. У меня от долгого лежания срослись сухожилия и пришлось их разрабатывать с помощью массажа и лечебной физкультуры. Я при этом так орала от боли, что скоро уже все знали: это Соледад разминается… Помню, как в больнице мне отчаянно хотелось жареной картошки с белым хлебом, но я была на строгой диете, и навещавшие меня директор детдома и завуч просили повара сварить для меня пару картофелин.

Однажды ко мне в больницу пришла Росита. В долгой дороге (а была зима) она простудилась, и ее положили в нашу палату. Я тогда часто впадала в беспамятство и вот, как-то очнувшись, не увидела ее. Мне сказали, что Роситу перевели в другую палату. Сестра умерла, но от меня это долго скрывали, пока няня не проговорилась. В моей памяти сестра осталась веселой певуньей, танцовщицей. Она была лучше всех…

_ О возвращении на родину мечтали?

— Конечно! Мы думали, что вернемся домой, как только закончится война. Не получилось. А когда в 1956-м нам официально разрешили уезжать в Испанию, я уже была замужем и ждала ребенка. Потом родился второй сын, муж защищал кандидатскую и докторскую диссертации, возглавил кафедру. Его жизнь, любимая работа, карьера, увлечения — все было здесь. Я всегда очень любила мужа, восхищалась им. Разве я могла его оставить?

_ У вас наверняка были поклонники из земляков, как случилось ваше знакомство с мужем?

— Да, ухажеров-испанцев хватало, но я всегда воспринимала их как родню и чувства к ним испытывала исключительно братские. А русские ребята мне нравились. С будущим мужем, Владимиром Григорьевичем Бойко, мы вместе учились в Москве в Институте иностранных языков имени Мориса Тореза, жили в одном общежитии на Маросейке, в Петроверигском переулке.

Сначала Володя ухаживал за другой испанкой, моей знакомой по имени Хосефина. Мне он очень нравился, и я была счастлива, когда однажды он позвонил мне в Ташкент (я уехала туда по распределению) и позвал в Москву. Так я стала Соледад Бойко. У нас была замечательная дружная семья, совсем по русской поговорке: муж — голова, жена — шея.

Володя был исключительным человеком. Ему бы родиться в век Просвещения! Мы прожили с ним счастливую жизнь, вырастили сыновей, Валерия и Владимира. Старшего назвали в честь знаменитого летчика Валерия Чкалова. В Испании по традиции имя отца получает первенец, а у нас оно досталось младшему. Владимир — владыка, повелитель мира. В Испании есть имя с тем же значением — Реймундо, но я всегда звала мужа только Володей. Он меня звал Соле… Овдовев, я словно осиротела. Теперь я точно Соледад…

Но у меня четверо внуков, правнучка. Одна из внучек, Надежда Владимировна, живет в Испании, поступает в университет Саламанки, один из старейших в Европе. Если внучка наберет достаточное количество баллов, получит стипендию, учрежденную испанской Королевской четой специально для потомков «детей гражданской войны». Она живет в семье моей сестры Анны, которая в свое время уехала в качестве советского специалиста (она закончила Тимирязевскую сельскохозяйственную академию и иняз) на Кубу и там вышла замуж за кубинца. Позже они поселились в Испании, в Саламанке.

_ А как сложилась судьба вашего брата Эрнесто?

— В конце пятидесятых Эрнесто с семьей уехал в Испанию, но вскоре они вернулись: там устроиться не смогли. И только в 1992-м его возвращение на родину состоялось. Его уже нет в живых, а жена и дочери Эрнесто и сейчас живут в Витории, столице Страны Басков. Как и мы с Анной, брат получил в СССР хорошее образование, стал, как и мечтал, цирковым артистом. Много гастролировал по стране и в одну из поездок разыскал в Сибири могилу нашей сестры Роситы…

_ Вы поддерживали связь с кем-то из бывших детдомовцев?

— Муж много лет переписывался с нашим директором Анатолием Васильевичем Кравченко, о котором я уже рассказывала. Володя всегда интересовался историей «испанских детей», часто меня расспрашивал, беседовал с моими соотечественниками в московском Испанском центре. Он много читал по этой теме и сам написал книгу «Где мой дом родной». К сожалению, муж не успел ее опубликовать.

Однажды Володя устроил мне удивительный сюрприз. Дело в том, что мы каждое лето выезжали на море, к родителям Володи в Симферополь. И вот в один прекрасный день открывается калитка, и входит… Анатолий Васильевич! Я была так счастлива, как если бы вдруг увидела своего отца.

_ В Испании вы часто бываете?

— Сейчас уже реже. В 1998-м мы поехали вместе с мужем, и он познакомился со всей моей родней. А три года назад басконские власти пригласили всех, кого в свое время вывезли в СССР, в поездку по местам, где мы жили и откуда нас увозили. Так спустя 70 лет я опять увидела родной городок и столь памятный мне порт Сантуртси, откуда началась наша печальная одиссея…

История третья: Франсиско в пролетарском раю

Франсиско Мансилья уже лет восемь возглавляет Испанский центр в Москве, ставший для «испанских детей» вторым домом. Они приходят сюда, на Кузнецкий мост, поприветствовать друг друга возгласом «Вива Эспанья!», полистать свежие номера «Эль Мундо» и «Эль Паис», поговорить на родном языке. По вторникам здесь по традиции накрывают стол женщины, по пятницам — мужчины. По другой негласной традиции за этим столом никогда не говорят о политике. Но сегодня Франсиско делает для меня исключение.

_ Франсиско, опишите вашу детскую историю и личный маршрут из Испании в Советский Союз.

— Я рос в старом центре Мадрида: Пуэрта-дель-Соль, мост Сеговия, берега Мансанареса, блошиный рынок Эль Растро — все эти уголки города я знал как свои пять пальцев. Да и по сей день прекрасный город моего детства стоит перед моими глазами. До войны папа работал в банке: у него был прекрасный каллиграфический почерк, и он переписывал документы. Но когда появились пишущие машинки, его уволили. Семья бедствовала. Папа пытался зарабатывать, как мог: сапожником, маляром, а с первых дней гражданской войны ушел на фронт. Мама осталась одна с пятью детьми. Тем временем за долги нас выкинули из квартиры. В тот год мама сдала в ломбард швейную машинку, самую дорогую вещь в доме, и горько плакала, потому что понимала: мы никогда не сможем ее выкупить. Мама отдала меня, самого маленького и слабого, с пороком сердца, в детский дом.

Отец был убежденным социалистом и любил повторять, что СССР — это рай для пролетариата. Поэтому и было решено отправить меня в Советский Союз. Грех думать, что родители от меня отделались, — они меня спасали. Некоторые семьи отправили в СССР всех своих детей — по пять-семь человек. Другое дело, что попали мы из огня да в полымя, ведь сталинский режим оказался пострашнее Франко.

_ Вы говорили об этом с отцом, когда встретились с ним уже взрослым?

— Нет, я щадил чувства отца, не хотел разрушать его веру: он-то продолжал верить в СССР, как в Святую Деву. Итак, 23 марта 1937-го наш детдом вывезли в Валенсию, откуда по Средиземному морю на испанском корабле «Кабо Палос» с детьми из детдомов Мадрида, Аликанте, Валенсии и Малаги (всего человек семьдесят) отправили в СССР. Спустя восемь дней мы уже были в Ялте. Из нашего детдома дали согласие на эвакуацию родители только восьмерых детей, в том числе и мои. Самых слабеньких по прибытии в Ялту сразу же повезли в пионерскую здравницу Артек. Первое впечатление на советской земле: я не понимаю, о чем говорят русские, но на слух незнакомые слова звучат приятно…

Артек мне сразу понравился. Море, вкусная еда до отвала — о чем еще можно было мечтать! Вот где я вспомнил слова отца о рае для пролетариата! Омрачало мой восторг только одно обстоятельство: я очень сильно, до слез тосковал по маме, особенно тяжело было ночами. Четыре месяца, проведенные в знаменитом пионерском лагере, пошли мне на пользу, и когда через два года в детдоме мне предложили поехать туда снова, я с радостью согласился. Меня распределили в Москву. Наш детдом №7 располагался в красивом особняке на Пироговке — там сейчас вьетнамское посольство. Это был настоящий дворец с садом, футбольным полем, собственной поликлиникой.

_ Вас не пытались взять на воспитание в семью?

— Почти сразу! Этот человек даже подарил мне велосипед. Но я решительно отказался: у меня в Мадриде были родители, и я надеялся вскоре к ним вернуться. Потом я узнал, что моего несостоявшегося приемного отца расстреляли, объявив врагом народа.

_ Сколько лет вы ждали встречи с родиной?

— Четверть века. Впервые я отправился в Испанию в начале шестидесятых, один: денег на поездку с женой тогда просто не хватило. И только через десять лет мы наконец поехали в Мадрид вместе. Лиля говорила поиспански, моя страна ей очень понравилась. Но уехать насовсем мы не могли. Овдовев, я продолжаю ездить на родину каждый год. Кстати, нам, «детям гражданской войны», испанское правительство, министерство культуры ежегодно предоставляет путевки на море. Вот и этим летом я отдыхал под Барселоной, на Коста-Брава. _ Так почему же вы решили остаться в Советском Союзе? — Это длинная история, и связана она с моей женитьбой. Русские девушки всегда нравились мне больше, чем испанки: они более мягкие, женственные, ну и светлые волосы, не скрою, притягивали. Знакомился я легко, но когда доходило до серьезного, оказывалось, что родители были против отношений своих дочерей с иностранцем. Они рассуждали так: как волка ни корми, он смотрит в лес… В то время никому не хотелось отпускать своих дочек в чужую страну, пусть и с мужем. В одну девушку, Риту из Коломны, я был влюблен очень сильно, но и с ней пришлось расстаться — по просьбе ее родственников, работавших на военном заводе: они боялись, что связь Риты с испанцем помешает их карьерным планам.

А потом я встретил свою будущую жену Лилию. Она была красавицей: рыжая, яркая. В их коммунальной квартире на Арбате было двадцать три жильца на шесть комнат, но здесь царили мир и взаимовыручка. Уже переехав, мы всегда вспоминали своих соседей с теплотой и были рады случайным встречам.

Мой тесть, Василий Николаевич Ивлев, был фронтовик. Меня, человека без гражданства, он сумел прописать в той коммуналке. Бегал, хлопотал, добивался. Родители жены заботились о нас, кормили, выучили. Кроме дочери, у них никого не было. Как же мы могли оставить их, наших любимых стариков, одних? А к тому времени, когда их не стало, у меня тоже не осталось в Испании родных.

_ Пытался ли кто-нибудь сбежать из СССР?

— На моей памяти случай, когда два наших парня (помню, что одного из них звали Миронио) спрятались в чемоданах на территории посольства Аргентины, но в НКВД уже знали о плане побега, и ребят арестовали. Им дали по десять лет. Власти боялись, что мы будем уезжать, и долго не выдавали нам документов. Я, например, получил паспорт только в 1947-м. Нас переводили из детдома в ПТУ или техникумы, а потом с завода на завод. Когда началась война, мне уже исполнилось 15. Я стал работать в Саратове на авиационном заводе учеником на штамповке. В 1942 году наше производство перевели в Тбилиси. Мы, оголодавшие, ахнули: какие базары! Там отъелись. В Тбилиси я познакомился с испанкой из Бильбао, красивой, веселой Херманой Арибе Аббад. Мы вместе работали два года. Свое неблагозвучное, как ей внушили, для русских имя, девушка поменяла и стала зваться Бегонией. Это была будущая мать легендарного советского хоккеиста Валерия Харламова.

_ Браки между испанцами и русскими были обычным делом?

— Да, и они оказались более крепкими. Испанские пары разводились намного чаще. Например, я с Лилей счастливо прожил 54 года — всю жизнь.

_ С какой целью в послевоенной Москве создавался Испанский центр?

— Нас, советских испанцев, нужно было объединить. В этом здании в центре Москвы, на Кузнецком мосту, были рабочие кабинеты Пасионарии, Генерального секретаря компартии Испании Долорес Ибаррури, и ее помощников. Тогда испанцы занимали весь третий этаж здания. После перестройки нам оставили 300 квадратных метров. Но в этом году испанская сторона прекратила финансирование, и нам, возможно, придется уезжать отсюда. Свой архив мы отправили в Испанию еще несколько лет назад. Мы, конечно, ведем переговоры и написали письма с просьбой о поддержке в такие же испанские центры — они есть по всему миру.

_ Сколько сейчас остается в России «детей гражданской войны»?

— По данным на июнь, 130 человек, и 71 из них — в Москве. Многие из наших осели в Ростове-на-Дону: там в свое время испанцам выделяли квартиры.

_ А кто-то из уехавших в Испанию возвращался назад?

— Такие случаи есть. Понимаете, они уезжали из дома маленькими детьми, а возвращались взрослыми, сложившимися и много пережившими людьми. Было и непонимание с родственниками, и трудности с работой. Вот года три назад вернулась в Москву Виртудес Компань Мартинес. Уезжая, она оставила здесь мужа и взрослых детей, но не выдержала вдали от семьи и года. Недавно Виртудес написала и издала книгу воспоминаний «Русская испанка».