Перевозил маму с дачи в Москву. Пробка.

Машины еле-еле движутся. Я, вцепившись в руль, с ужасом вспоминаю, что мамин кот при попытке запихнуть его в машину обильно пометил заднее сиденье; по моим запястьям текут ручейки крови из царапин, полученных от этого одичавшего животного, в голове медленно пробуждается вулкан мыслей о тех неразрешимых проблемах, которые необходимо будет разрешить завтра.

На заднем сиденье моя мама и ее сестра — моя тетя Рита — вспоминают детство.

Да, говорят, как было хорошо в тот год в деревне! Летом бегали совсем без родителей, делали что хотели, никому до них не было дела!

Почему, — спрашиваю, — без родителей? А где родители были?

На торфоразработках. Где? На торфоразработках подрабатывали. Бабушка твоя, — говорит мне мама, — была «кубовой». Стоял такой огромный куб для нагрева воды — на пятьсот литров. В него надо было воды натаскать и потом греть все время, чтобы постоянно был кипяток. Когда рабочие приходят со смены, они чаю хотят попить.

Я ей воду таскать помогала, — говорит тетя Рита, — натаскаем воды и потом — сами по себе. Мы купались, играли, ели корешки. Травку (как она называется? Иссоп, что ли?) дергали и корешки жевали. Они сладковатые.

А зачем? — Это я спрашиваю скорее автоматически, просто так — мало ли что ребятишки в рот тащат.

Мне представляются: синее небо, изумрудная трава, темно-зеленый пруд, жужжание насекомых, жара, лето…

Потому что голодно было в этой деревне, — говорит мама.

Да, — говорит тетя Рита, — но там, где мы были, там еще ничего. А вот в соседней было совсем голодно. Почему?

А там немцы стояли. До нашей деревни они не дошли, а там стояли.

Тыщ! Картинка синенебного лета гаснет. Какие немцы?

И тут до меня доходит. Немцы — потому что война. Мама с тетей родились еще до войны. И раннее детство их пришлось аккурат на нее.

И в памяти начинают всплывать рассказы про их жизнь — и военную, и послевоенную, и послепослевоенную. Рассказы, слышанные мной в детстве от мамы, но тогда совсем не осознанные через мой нынешний взрослый опыт. И только здесь, за рулем машины, в дикой пробке я начинаю понимать, какой была эта жизнь.

Я вам их пересказывать не буду — это частная история нашей семьи, наше, и все. Да и в ваших семьях того, о чем я вам не расскажу, было много. Все ведь жили одинаково — в одной стране, в одной истории.

Скажу главное.

Большинство наших главных личных «проблем» сегодня — это полная… сами понимаете что. По сравнению с тем, как жили они. Кто-то скажет, что я пишу банальности. Что это и так понятно и сто раз говорено. Но я считаю, что некоторые банальности надо повторять раз за разом. То, что кажется банальным нам, для наших детей — откровение. Когда моя дочь обижается, что я не даю ей денег на новые наушники (а как иначе слушать музыку?), я думаю: ведь она не поймет, что для ее же бабушки когда-то кусочек черного хлеба, посыпанный сахаром, был царским пирожным. И каждую тряпочку, пусть даже рваную, стирали, гладили и складывали — чтобы потом было из чего заплатку сделать, если одежда порвется.

Мои дети, кажется, заплатки видели только в кино на историческую тему. И возможно, даже не понимают, зачем люди пришивали на одежду кусочки другой ткани — наверное, для украшения.

Мама устало сидит и смотрит на машины, которые ползут рядом. Уже порядочно стемнело. Она не ропщет. У нее был очень тяжелый день — пришлось много ходить, а ходить ей тяжело: после давней операции ей пришлось заново учиться… учиться всему вообще. Для начала — немного двигать кончиком левого мизинца, например. Потом ходить. Жить. Боже, думаю я, зачем Ты их так испытывал? С какой целью?

И почему мы живем не так тяжело, как они? Почему нам Ты не шлешь таких испытаний? Или мы Тебе просто безразличны? Вот Ты и оставил нас?

Я хотел написать, что по сравнению с нашим поколением их поколение было поколением героев. Но это не то слово. Неправильное.

Они и сами не поняли бы, почему я так пишу. Несмотря на то что в своем большинстве все они были людьми маленькими, незаметными в историческом масштабе, сегодня я вижу их великанами. По сравнению с нами эти женщины небольшого роста, эти морщинистые мужчины, согнутые болезнями и заботами, — они великаны. Мы выше их ростом. Мы толще их. Но только потому, что мы ели то, что они нам добывали. Мы почти съели их самих.

Но они — великаны. А мы… Пускай решают наши дети — кто мы.