Призовой медведь предпочел перебродивший горький мед патриархов братьев Тавиани.

В победившем фильме Витторио и Паоло Тавиани «Цезарь должен умереть» заключенные римской тюрьмы строгого режима Ребиббия играют «Юлия Цезаря» Уильяма Шекспира. Любительский спектакль в какой-то мере освобождает их от места, времени и судьбы. Чаще бывает, что в фильмах о сегодняшней жизни проступают мотивы классических трагедий и драм, а в заурядных персонажах проявляются черты то Медеи, то Лира, то Фирса. Братья Тавиани не ищут аналогии мартовским идам, не высматривают в современниках Кассиев, Брутов и Цезарей. Их пути прямее, маршруты точнее, а значит, короче (буквально, это единственная картина конкурса с дружелюбным хронометражем 76 минут). Тавиани просто высказываются о смысле и назначении искусства, по делу и с полным на это правом. Витторио родился в 1929-м и старше Паоло на два года. О них заговорили в середине шестидесятых, когда братья успели снять несколько фильмов о противостоянии сицилийской мафии, начав в 1962 году с «Человека, которого надо уничтожить». Неореализм косых, хмурых и в конце концов обреченных взглядов братья Тавиани пытались было переводить в боевые форматы, но впоследствии остыли к политике и бунту. Крестьянская притча «Отец мой, пастырь мой» принесла им в 1977 году каннскую Золотую Пальму. «Ночь святого Лаврентия» обладала тем же мощным и ровным дыханием. В 90-е годы они перечитывали классику, и братское кино дышало уж совсем мраморным покоем. Новый фильм Тавиани, как шкатулка в ларце. Внутри кинопостановки, где подмостки — тюрьма, заключена другая, сугубо театральная, в которой тюрьма исчезает. Этот спектакль в фильме поставлен режиссером Фабио Кавалли. В то время как фильм растворяется в спектакле, сами Паоло и Витторио будто оставляют за собой место наблюдателей, что сообщает их работе хроникально-документальный дух. Простительная авторская уловка в безавторский век.

Гран-при жюри, а также премии Amnesty International удостоился открытый фестивалем в Локарно венгр Бенке Флигауф за фильм «Только ветер». Начальные титры скупо извещают о случаях убийства оседлых цыган в венгерском захолустье. Камера без иных предисловий ныряет в темную бессловесную жизнь семьи, приклеивается то к матери, то к детям, к девочке-подростку и ее младшему брату. И все идет лесом. В буквальном смысле тоже — зелеными чащами проходы-передышки персонажей между домом и работой, домом и школой занимают основное время картины, там устраивает убежище мальчик, единственный, кого не достанет пуля убийц, приходящих в ночи. Выгодное отличие этой картины от ее артхаусных социально озабоченных близнецов из Восточной Европы, наводнивших фестивальные площадки, заключается в отсутствии манерности и в полном пренебрежении риторикой. Флигауф не рассусоливает и обходится весьма экономными средствами. Во всяком случае это действительно одна из немногих картин, по окончании которой не возникает неизбежного вопроса-рефрена, зачем на нее было потрачено полтора часа твоей жизни, а герои не производят впечатления дегенератов, достойных своей жизни и смерти.

Третья по значимости награда Берлинале досталась «Барбаре» немца Кристиана Петцольда. Но даже с «Серебряным медведем» за режиссуру она остается тем, что есть, — порядочной мелодрамой с лобовыми фабульными ходами. Они-то в итоге и расправляются с главным достоянием фильма, грубо разрывая и неплохой женский портрет, и зябкую атмосферу ГДР, искусно воссозданную режиссером в провинциальном городке у моря.

Китайская «Равнина Белого Оленя», награжденная за операторскую работу, оказалась примечательна, как ни смешно, европейским участием. Ну вот тем, как колосится пшеница, заворожившая немецкого оператора Лутца Райтемайера, да как наливаются пурпуром уши китайских мальчишек в закатном контражуре. Изобразительной манерой картина порой напоминает кино раннего Теренса Малика, сюжетно помноженное на эпос Бертолуччи, поскольку описывает, как пожинали в ХХ веке коммунистическую бурю жители затерянной в пейзаже феодальной общины Белого Оленя. Хуже нет говорить про фильмы таким «сравнительным» образом, но это китайское кино не более чем роскошная копия и другого способа описания не предполагает.

Оставшийся без наград продюсерский проект Александра Роднянского, фильм актера и режиссера Билли Боба Торнтона «Машина Джейн Мэнсфилд», наверное, единственная в конкурсе (за исключением датской и французской костюмных драм), которую посмотрит, а стало быть, сможет оценить собственно зритель. Уже одно это ставит картину вне призового контекста, то есть помещает ее в значительно более выигрышный, важный и широкий контекст.

Атмосфера картины — обаятельная эксцентрика, в которой проявления любви, смешных слабостей, горьких воспоминаний приобретают легкость шампанских пузырьков. Этот фильм в самом деле работа превосходно сыгранного актерского ансамбля — Уильям Херт, Роберт Дювалл, Кевин Бейкон, Билли Боб Торнтон, — а не просто занятная многофигурная композиция из жизни алабамского и лондонского семейства, встретившихся в 1969 году в точке бифуркации. Англичане везут в Алабаму дорогую усопшую, некогда сбежавшую в Лондон от своего алабамского мужа и детей и выскочившую замуж прямо с лошади святого Георгия. Играющий хранителя американских устоев Дювалл готовится принять соперника Херта и остальных возмутительных иностранцев. Его пожилые дети, трое братьев — вьетнамский ветеран хиппи, сбитый на всю голову летчик (Торнтон, конечно) и ни разу не воевавший умник — во власти своих демонов. В обстоятельствах неприятного визита, когда все готово слететь с катушек, семейные разногласия вдруг перестают быть комичными для одних персонажей и трагичными для других, и парней, наконец, отпускает. Сразу и не скажешь, что тут оказалось более кстати — доза кислоты или оторванная в автокатастрофе башка голливудской красавицы Джейн Мэнсфилд, чей муляж предприимчивые люди возят по стране. Билли Боб Торнтон благополучно обходится без акцентов, как впрочем и без художественных открытий Америки и анимы, зато умеет сделать собственные воспоминания, катастрофы и благодарность живым и ярким достоянием других.