Знаменитый некогда на всю родину волчатник Валерий Фокин несколько лет назад продал городской дом и перевез семью в деревню, заключив попутно с Минобразования договор. Своих очень поздно получившихся детей обучают сами. Жена — наукам гуманитарным, он — техническим и естественным. В перерывах между занятиями все без исключения упражняются в стрельбе. Зачем? Таких вопросов у домочадцев не возникает.

Несколько лет я напрашивался с ним на охоту. Он морщился, едко усмехался, бурчал, что вовсе не сама охота мне нужна, а дешевый шансон, типа я загнанный волчара: «Меня никто не любит, но я ни в чем не виноват». Я возражал. На том все и заканчивалось. А когда он все-таки позвонил, это отнюдь не значило, что я буду идти за ним след в след и есть из одного котелка.

Фокин о себе никогда ничего не рассказывал. Его образ проступал из обрывочных разговоров с людьми, так или иначе его знавшими. Говорят, его дед слыл самым удачливым охотником Пензенской губернии. За это, вернее, за сохранность народного добра, вождь пролетариата наградил его ружьем и долго поил морковным чаем. Дед пристрастил к охоте внука. Своего первого волка тот убил, когда ему было 11 лет. Однажды ему пришлось лезть в нору, где скулили волчата, без всякой уверенности в том, что сдохла раненая волчица, забившаяся от горячих пуль в логово.

После смерти деда волков на поволжских землях в разы прибавилось, хотя били их с кукурузников, со снегоходов, устраивали облавы и год от года повышали премии. Волки резали скотину, нападали на людей. В один год стая враз уложила более двух сотен голов на одной из овцеферм Ульяновской области. Из близлежащих районов были вызваны лучшие волчатники. Больше двух недель длилась облава, но ничего путного не вышло. Стая как сквозь землю ушла.

Тут и решили вызвать опытного волчатника по фамилии Фокин, о котором все слышали, но мало кто в глаза видел. Ждали седого старца, а приехал лихой парень двадцати лет. К вечеру первый волк, оскалив в последний раз клыки, лежал на снегу. Удачливость Фокина рождала легенды. Сколько волков уложил за свою жизнь, он сам толком не знает. Зато, толковали, Фокин знает окрест все логова, которые якобы завещал ему дед Яков. И что знает слово, которым привораживает волков.

— Укажи ему волчий след, — щурясь от самосада, рассказывали старые егеря, — он будет идти по нему два, три, пять дней, пока волк не упадет от изнеможения, и тогда он возьмет его голыми руками.

И в самом деле, шел как-то Фокин по следам волка несколько дней. Всю ночь они подвывали друг другу — Фокин умеет подвывать («вабить» ) так, что ледяной ужас охватывает. И только под утро охотника одолел сон.

Очнулся, оттого что кто-то трепал его кирзовый сапог. Фокин открыл глаза и увидел перед собой морду зверя. Мгновение они смотрели друг на друга. Волк отскочил в сторону и скрылся в осиннике. Охотник тогда даже не успел вскинуть свою видавшую виды винтовку СВТ, которая служит ему уже около полувека.

Едва осенние дожди начинают лепить к окнам холодные листья, он укладывает в рюкзак харчи на неделю и уходит в леса. И никто не знает, вернется ли. Сотни раз охотник и волк менялись ролями. Но ни разу у Фокина не было мысли все бросить. Глупо было бы полагать, что дело тут в жажде убийства или в привычке. У них какие-то свои более запутанные, но, что ли, честные, отношения.

Из глушителя автобуса пару раз выстрелило, он натужно забрался на горку, мы вышли, пересекли шоссе и двинули по едва проглядываемой, отмеченной вешками дороге. Теплый, прям парной, валил снег. Часа через полтора показалась деревня. Стукнули в мерзлое окно. Нам открыли. На крыльце, кутаясь в шаль, стояла сутулая бабка.

— Ой, Полька, спрыгивай, гости к нам, — сказала она свесившей ноги с печи старухе. Баба Аня, отворившая нам дверь, оказалась женщиной, о которой в 80-х узнал весь мир. Наверное, даже не в сотый, а в тысячный раз рассказывает она историю той далекой зимы, когда на нее напал волк. Антонина Грошева работала всю жизнь трактористкой в колхозе. А зимой — скотницей.

В один из декабрьских вечеров, когда она возвращалась домой с фермы, кто-то сзади толкнул ее в ногу. Собаки по той тропе бегали часто, поэтому она не обратила на это никакого внимания. Толчок повторился, и, оглянувшись, женщина увидела зверя. Прежде чем она сообразила, что перед ней волк, матерый повалил ее на снег и вонзил зубы в подбородок, пытаясь стащить шаль, чтобы добраться до горла. Разжимая голыми руками его челюсть, баба Аня правой рукой вдруг попала глубоко в пасть и случайно захватила язык. Волк присел и ослаб. И хотя руку пронзили зубы, она ее не разжимала. Волк даже не пытался сопротивляться. Так она тихими шажками и вела его с криками о помощи. Но никто не откликнулся.

Она довела зверя до крыльца, нащупала впотьмах «запирку» и что есть мочи стала лупить его по спине и голове. Ноги у волка подкосились. Через некоторое время прибежали люди. Выяснилось, что крики они слышали, но выйти боялись. Слышала эти крики и медсестра, но, узнав о волке, она не стала даже перевязывать раны, и Антонину Грошеву увезли на санях в соседнюю деревню. Волк до утра так и лежал во дворе. Когда местный ветеринар его взвесил, зверь потянул на семьдесят кило с лишним.

Вскоре об этой истории услышал корреспондент «Комсомольской правды» Василий Песков. Списался с Антониной Семеновной и рассказал об этом случае на страницах газеты. После этого почтальон каждый день приносил женщине ворох писем. Несколько лет назад привозил сюда Фокин и Пескова, с которым Антонина Семеновна до этого была знакома заочно. Они подарили ей телевизор.

— Кажет хорошо, чисто, — отчитывалась она. — Сериалы с Полькой глядим про красиву жизнь, ага. Так что, помирать пока погодим.

Умяв по куску капустного пирога с чаем, мы уходим прояснить обстановку у местного егеря. На прощание я жму Антонине Семеновне руку. Ту самую.

У егеря Николая Медянкина жеванное жизнью лицо и гвардейский голос.

— Бляха-муха, — горячится он. — Знал бы, что приедете, петуха б зарубил. Достала эта гречка с тушенкой. Не ты в кино про ментов бандита одного играл? — зыркнул он на меня.

— Не я.

— Морда больно похожа. И без перехода Фокину:

— Иваныч, че те сказать? У меня лосиху беременную на прошлой неделе угандошили. Прям у прикормки загнали в овражек, где снега побольше. У Петра Валуева — трех кабанов. У фермера Копылова 41 овцу обескровили. А твоего, Сергеич звонил, за Рябкой видели, но, может, и не он, паскуда.

— Что значит твоего? — встрял я.

— Эт кто вообще? — отогнал ладонью дым от глаз егерь. — А-а-а. Из Ма-а-сквы. Ну и не говори, сглазит еще. Короче, я с вами пойду.

Потом уже, когда топили баню, когда носили воду из реки, когда парились в танкистских шлемах, егерь отмяк, хотя тон остался прежним, как на параде. Фокин с нами в баню не пошел, колдовал с обмундированием.

— Да в этом году капец просто. Вон в нескольких областях из-за нашествия волка чрезвычайную ситуацию ввели. Больше всего, конечно, фермерам достается. Он ведь не утаскивает овцу, допустим, или там теленка. Горло перегрыз, кровь выпил, следующая айда сюда. И так пока икать не станет. Если стая приличная, то за один присест может укокошить до пятидесяти и даже сотни голов. А куда потом этих овец или телят? Только в яму? Ведь справку от бешенства у него не спросишь.

— Говорят, в Европе волка почти истребили, может, его туда продавать? Ну, чтоб регулировать естественный отбор.

— Издеваешься? Кто продавать будет? Ты? Я? Эт те газ, что ли, или нефть? Для охотника волк сегодня добыча не модная. Понять можно. Ни мяса тебе, и за шкуру сущие копейки дают. Вот фермеры сами и нанимают за собственные деньги.

— ?

— Угу. И деньги нехилые. Только мало кто соглашается. Опрофаниться не хотят. Эт те не прикормленного лося завалить. Повадку надо знать. Как там у Хемингуэя: не каждый охотник достоин льва, на которого идет. Школа пропадает. У охотников понтов больше, чем умения и терпения. Да и нынешний «серый помещик» совсем не тот, что раньше. Волки могут уйти вдоль большака, ибо методом семерых каких-нибудь смелых вычислили, что авто на магистрали — наименьшая опасность. Многие стаи скрещиваются с бродячими собаками, и облава с флажками ничего не дает. Они просто не реагируют на эти флажки.

— А что значит «твой» волк?

— В прошлом году Валерий Иваныч выследил двух матерых. Они у фермера телят двухмесячных и собаку прирезали. Волчицу он убил. А матерый в нижегородскую тайгу на лето ушел. А к осени опять наведался. Иваныч деньги фермеру вернул. Дело принципа. Всю зиму его выслеживает. А тот как будто усмехается. Сам видел, как в лыжне Иваныча вот такие следы оставил нарочно. На прошлой неделе в заброшенной деревне вроде видели — трется у околицы.

Метель не унималась, а значит, следов не сыскать. Но с другой стороны, если будут свежие, «распутать» их будет куда легче. На лыжах за 17 километров мы тащимся проверить слух. С холма на холм, по лесу. От спин попутчиков постепенно начинает идти пар.

Сосново-еловая деревня Пшенино завалена снегом. С северной ветреной стороны можно подниматься на крыши прямо в лыжах и сигать оттуда. На фронтонах многих крыш удивительные наличники. Под углом к верхушке, к месту, называемому коньком, летят два полых, вырезанных в доске самолетика. Судя по рыхлости ничем не защищенных досок, лет уже пятьдесят так летят.

— Я тут до армии шоферил, — бубнит егерь Медянкин. — Ухарский был колхозец, небедный, торф добывали для родины, образовывались озера, лебеди каждую весну прилетали.

Под вой обезумевших от чужих звуков и запахов собак единственный житель деревни Вова встречает нас на крыльце с приклеенной сигареткой к губе. Поверх тельника — фуфайка. Вова аккуратно подстрижен и носит незамутненные жизненной шелухой усмехающиеся глаза. Фокин, расспросив его в горнице, тут же облачается в маскхалат, собирает ружье и быстро уходит. Мы греем ладони о треснутые кружки без ручек, сидим, разомлевшие. Медянкин засыпает. По радио читают «Лекции по русской истории» Ключевского.

— Как вы тут один живете? — задаю я, пожалуй, самый неуместный в данной ситуации вопрос.

— Ладно неделю, а потом и сам волком завоешь.

— Через две — перестанешь, — усмехнувшись, кидает он бычок на шесток печки.

— В смысле?

— Выть.

Фокин ночевать не вернулся. Я было забеспокоился. Но Вова говорит, Иваныч в лесу как в пятизвездочном отеле.

Часов в шесть утра мы с егерем тоже пошли на делянку, прошли речку, запруженную бобрами. Вспугнули с ночевки тетеревов, но стрелять не стали. Тихо, темно, мягко проступают верхушки снежных елок. Прошли еще несколько верст. Когда на востоке зазеленело, вдалеке послышался звук, показалось — воют. Медянкин сложил лодочкой пятерни и заголосил, протяжно, с хрипотцой. Вдруг из-за елей, по насыпи, вылетел с ревом тепловоз, земля задрожала, все заволокло снежной пылью.

— Ни хрена себе, — восхищался он потом всю обратную дорогу. — А Иваныч все время говорил, что я не умею.

Когда мы вернулись, Фокин сидел на кровати и распаковывал рюкзак. Он собирался здесь задержаться еще на некоторое время. А Медянкин все никак не мог успокоиться, рассказывал, как он «на вабу» вызвал десятитонник. Все смеялись, и было хорошо от того, что пока никого не убили, что топится печь, а профессор Беляев по телевизору обещает назавтра еще порцию тихого обильного снега.