Взыди на гору высоку и воззри на поле. Тамо пасома стада не яко ли мравие мнятся знаку твоему? Тако и светила.

Камнями да по срубам

Лавр — последнее из четырех имен главного героя романа. Он получил его при крещении в монахи. По рождению он был Арсением, успел побыть еще Устином и Амвросием. Наверное, это метафора: каждый из нас по ходу жизни столь часто меняет состав крови, что впору впрямь называться разными именами. Но что же, автор считает, что последнее имя — главное? Раз выносит его на обложку?

Арсения растил дед-знахарь, куковали стар да млад на краю слободы, в домишке у кладбища, по ходу романа — он очень длинный, этот ход, описана целая жизнь — на месте домика вырастет церковь. Дед обучил Арсения врачебному мастерству, от чего какая трава да какой порошок, и когда умер дед, ремесло перешло к внуку, а жить на краю — что же, это многие из моих читателей понимают, почему важно жить на краю.

Времена (Арсений родился в 6948-м от Сотворения мира, в 1440-м от Рождества Христова) стояли сугубые. Свирепствовала, допустим, чума, и чтобы заслужить славу великого врачевателя, требовался зело недюжинный талант, каковым Водолазкин своего героя и наделяет. Хорошая стартовая позиция для человека с задатками святого: сиди на отшибе, думай о небе, совершай вылазки в грешный мир да проливай на него добро кипятком. Но прибилась девчонка из охваченной болезнью деревни, никто ее не принял, страшно чумы-то, а Арсений принял, и родила бы она ему сына, но побоялся Арсений вести Устину в слободу, на причастие побоялся идти (а вдруг бы сказали расстаться?), и умерли они, сын и Устина, и оставшуюся жизнь Арсений посвятил умершим.

То есть продолжал при этом утешать и врачевать, конечно; жизнь, которую посвящаешь, должна из себя что-то серьезное представлять. В какой-то момент Арсений начинает понимать, что дело врачевания не самими снадобьями творится, а связью между больным и Богом, которую Арсений обеспечивает. Лекарства тоже нужны, но скорее, может, чтобы больному уверенности придать. В какой-то момент Арсений и от врачевания отходит, просто беседует с людьми, руку кладет на плечо, и космос как-то вспыхивает в эти мгновения, а иной раз даже короткий, со спичку, контакт с высшим важнее лекарств.

Герой переезжает в Псков, швыряет камни в дома благочестивых людей (дело в том, что бесы оттуда изгнаны ангелами, но далеко не уходят, сидят у сруба, цепляются за углы домов, вот в них и камни), держит спокойно руку в костре, выливает на землю чашу вина, поднесенного посадником Гавриилом (поступок странный, но выясняется, что в Великом Новгороде пожар и чаша сия — лыко в ту воду, что пожар в результате затушит). От того же посадника он получает задание — добраться до города Иерусалима и инсталлировать там лампаду в храме Гроба Господня. Лампаду отберут лихие люди, но в Иерусалиме герой побывает, вернется на родину, вновь возьмется врачевать, пострижется в монахи, уйдет в скит… умрет. Слава его к тому времени будет столь широка, что подтянутся прощаться «увечные, слепые, хромые, прокаженные, глухие, немые и гугнивые», а вместе со здоровыми число их составит 183 тысячи человек.

 

Рецепты

Толченая пшеница с ячменной мукой, смешанная с медом, помогает от кашля, корень из бородавки можно вытянуть васильковыми семенами, анис и миндаль умножают семя и движут постельными помыслами, в критической ситуации такого рода неплохо разжиться яйцами лиса, растолочь их в ступе и пить с вином. Чтобы заставить жену разговориться, выдать и дурное и доброе, следует приложить к сердцу спящей жены совиное сердце, но на это мало кто решается. Геморрой присыпают укропом, толченый лук гож от укуса кота. Жемчуг, если его растереть с сахаром, полученным из шиповника, возвращает силы после болезни. Боль в деснах отступает перед миндальными ядрами. Бирюза, если носить ее с собой, предохраняет от убийства, потому что никогда еще этого камня не видели на убитом человеке. Чтобы остаться на пиру трезвым, иссуши прежде легкое вепря, разотри и разведи в воде. Кто носит с собой магнит, нравится женщинам.

Не токмо листы обращать

Я с трудом воспринимаю тексты, инкрустированные под старину, чураюсь стилизаций и архаики, но «Лавр» написан легко и воздушно, и вкрапления вроде «разумееше ли, еже чтеши, или токмо листы обращаеши?» исполнены столь тактично, что разуметь их несложно.

Словно подыскивая для «токмо» и «паки» небесную симметрию, Водолазкин часто использует непроявленные, но откровенные канцеляриты: «Ввиду ограниченного набора медикаментов роль слова в Средневековье была значительнее, чем сейчас… Грань между врачом и знахарем была в ту эпоху относительной…», что также получается очень мило.

Сознание разных героев легко прыгает по эпохам. Дед Христофор, начиная строительство избы у кладбища, знал, что довольно скоро, к концу века, на этом месте вырастет кладбищенская церковь: это самый начальный уровень таких прыжков. Вылазки в будущее постоянно совершают рассказчик (про ту же церковь ему известно, что поляки разрушат ее в 1602-м, что купец Козлов приобретет этот лес в 1817-м, что потом тут возникнет больница для бедных, в которую въедет ЧК и которую в 1942-м уничтожит пилот Хайнрих фон Айнзидель), герой (глядя в огонь, он видит свое лицо в старости), итальянец Амброджо (сопровождающий нашего героя в иерусалимском путешествии; не названные прямо источники стабильно снабжают его сведениями из будущего — что мощи Ефросинии Полоцкой вернутся в этот город в 1910-м, и все такое), а также непонятно кто, генеральный какой-то автор, благодаря электрическому взору которого в средневековом лесу обнаруживаются по весне потускневшие пластиковые бутылки. Ну, это как бы просто взор в другую сторону: в реальности они не разложатся через пятьсот лет, а ведь пятьсот лет вперед почти то же самое, что пятьсот лет назад.

В тексте множество точных замечаний вроде того, что чудо это результат труда, помноженного на веру. Легких перформансов, когда в отдельном абзаце завинчивается свой локальный — аллитерационный, например, сюжет («В речи жешовцев, здешних жителей, очевидно учащение шипящих. Подчас ощущаешь пресыщение»). Сжатых в пару строчек историй: славно, скажем, про 120 пехотинцев, которых венецианский дож снарядил для службы на Крите: бойцы «прибыли в полном обмундировании, и провожавшим их женщинам было вдвойне грустно отпускать их в таком молодцеватом виде. Такими, думали женщины, мы их видим в первый раз. А возможно, и в последний». Плавных картинок: матросы, полусогнуто пробирающиеся по палубе в шторм, скользящие и падающие на колени, кажутся танцующимися и молящимися одновременно. Зависающих, как видение, кадров…

Вот один такой кадр

«Он обводил присутствующих внимательным взглядом, и его безмолвие передавалось собравшимся. Толпа замирала на месте. Вместо слов из сотен открытых ртов вырывались лишь облачка пара».

И пригоршня славных притч

Дед Арсения Христофор собрался умирать. Сидел на постели, спустив одну ногу на пол и протянув вторую вдоль лавки. Было известно, что умрет он, едва ляжет. И Арсений сел спиной к спине, подпирал его, «а прижатым к деду сердцем выравнивал его сердцебиение». Дед ушел, едва спина внука ослабла. А я вспомнил, как тридцать три года назад умирала моя бабушка, сразу после олимпиады в Лейк-Плэсиде, и когда я плакал на диване в день ее смерти, в глаза все бросалась газета с фразой «У него теперь, как у Буратино, пять золотых», это про Эрика Хайдена фраза, написал ее Юрий Рост, который был тогда таким же знаменитым, как сейчас Юрий Дудь.

Замечательна история про осла брата Гуго, францисканского монаха, присоединившегося в Вене к каравану, нацеленному в Иерусалим. Осел (а не лошадь) был выбран монахом оттого, что на осле рассекал Иисус, но и оттого еще, что осел животное упрямое, каковой факт очень кстати для смирения. Монах подгонял осла, ослу это не нравилось, и он кусал монаха за колено. Когда, впрочем, наездник задружился с двумя паломниками на лошадях, осел шел с этими тварями ноздря в ноздрю, полагая это вопросом чести. На очередном перевале животное споткнулось, поскользило по заледеневшим камням, ухнуло в пропасть…

францисканца лишь в последний момент успели схватить за шиворот, чтобы он отпустил веревку. Потом осел снился — парил над пропастью, напоминал Пегаса, с расчесанной гривой, нарядно украшенный. Нового осла Гуго встречал с недоверием, но тот сразу начал взбрыкивать и цепляться поклажей о стены. Гуго успокоился, осознав, «что возможность смириться у него еще остается».

Или вот конфуз в корчме в Литве: жена корчмаря пробралась к Арсению, давай его по руке гладить, по животу гладить, он ее отбросил, жена кричать, что приставал, корчмарь требует мзду, суматоха, у спутника Арсения такая при себе бумага, что корчмарь требованием своим поперхнулся, но Арсений, к удивлению всех участников мизансцены, все же заплатил, взял вину на себя, лишил, соответственно, вины этой женщины, а без вины жить скучно, и она вернула дукат: не сказать, что мне близка мораль этой притчи, но нравится, как перпендикулярные смыслы торчат из нее соломой по сторонам. Пресимпатичное, словом, повествование, полное мягкого юмора, внутреннего спокойствия и тихой любви. После таких слов требуется, конечно, «но».

В чем же состоит она, русская святость

Дед, проводя большую часть времени в лесу, все охотнее растворяется в природе, становится похожим на траву и пни, на собак и медведей. Арсений тоже растворяется — в природе, понятой расширительно, в Боге, в людях; и если уподобим мы всеобщую жизнь емкости с чаем, то Арсений растворяется в ней, аки кусок сахару, чтобы сделать пусть немного да слаще.

Про ангелов сказано, что они не устают, потому что они не экономят сил. «Если ты не будешь думать о конечности своих сил, ты тоже не будешь уставать. Знай, Арсение, что по воде способен идти лишь тот, кто не боится утонуть».

Предпринимая очередной рывок в неведомом направлении, герой не понимает, зачем покидает тепло, «ему было лишь ясно, что путь его ждал трудный — если вообще преодолимый», и он не знает, куда именно идет.

Символика смирения для него столь значительна, что обронив однажды в траву миску с кашей и узнав, что значит выгребать из стеблей остатки пищи, Арсений начал поступать так всегда: де, зелень тоже нуждается в корме, а если подбегает собака и бьет по каше языком, что же, пусть поест и собака.

Исцеливший тысячи человек, еще тысячи спасший от метафизических недугов, герой считает к концу повествования, что плоды трудов его малы и нелепы. Итак, смирение, труд, верность выбранному (или по небесной разнарядке выпавшему) пути, метафизическое бесстрашие, жизнь для других, отсутствие амбиций. Все вроде правильно, даже, наверное, и прекрасно, во всяком случае, чудесно и уж, безусловно, возвышенно. Но что-то свербит в этой формуле отечественной святости, чего-то недостает или что-то лишнее болтается сбоку… вот эта история с травой… есть в ней некая надрывная театральность. Страдательный залог, благородство которого хочется оставить для чужих книг, высокая виктимность, ладная бледному поэту, и то, пока он в призывном возрасте.

В городе Белозерске выходил наш герой мальчика Сильвестра, вывернул для него наизнанку гербарий, на коленях держал много дней и ночей, отгоняя ангела смерти, а мать Сильвестра Арсения и в руку целовала, и в глаза глядела, и обедами кормила, да и прос то говорила оставаться, устно, без глаз, и самому Арсению этого хотелось, любовался он ее спокойными и точными движениями, а ведь именно последнее — главнее не сыщешь, но нет, в небесах ведь сидит Устина, небесная верность, все дела, надо переть, не разбирая, куда глаза, пусть в горле и ком, веря, что дорога вынесет сама; прощай, Сильвестр, прощай, Ксения.

И чешет в башке читатель: так, может, лучше катилась бы она колбаской по Малой Спасской, эта самая русская святость?

Топчется книга

Любовь к мертвым, вклеенным в бархатную подкладку небес, тема высокая, но немая: смысл сразу схвачен целиком, остается топтаться с ним пусть на лучшем, но все же углу; так филер топчется на морозе, ожидая башибузука, уничтожающего в теплом баре годовые запасы кальвадоса.

Текст «Лавра» начинает топтаться со второй своей части из четырех, темы слишком часто возвращаются, крылья их тяжеловаты. В третьей части Водолазкин отправляет своих героев в паломничество, как включают канал «Моя планета». У героя есть, конечно, «внутреннее развитие», все эти тонкости перехода от врачевания травами к врачеванию словом или наложением ладони на плечо, но уж до того они тонкости, что надо хотя бы декорацию поменять, для чего и нужна миссия в Иерусалим. В целом путь вырисован интеллигентно, сдержанно, в температуре всего проекта, но иногда рогожка лопается и вываливается пренатуральнейшее черт знает что. Вот канал, колышутся водоросли на причальной свае. «Вода здесь пахла иначе, чем в других виденных им местах. Вспоминая его впоследствии, Арсений испытывал счастье, ибо это был запах Венеции».

Но то, что лепо экзальтированному отроку, родившемуся серых волн подле, странно в устах русского святого… по какой гипотенузе запах Венеции равен для него счастью? Или вот о ветре странствий: «Арсений с наслаждением вдыхал речной ветер, понимая, что это ветер странствий». Но наслаждение ветром странствий и верность небесному пути штуки очень разные, зане шило в заднице, романтика путешествия, свобода, даруемая дорогой, это все прекрасно, но не

слишком боговдохновенно. Ах, я такой весь нездешний, меня влекут облака. Лавра-Арсения влечет вроде, как мы слыхали, небесная любовь, но ваш покорный слуга считает себя обязанным подчеркнуть для полноты картины, что небесная любовь недоказуема. О, конечно, речь не идет о чьем-то вранье. Но мы помним, что недоказуема.

Топчется роман вокруг темы конца света, который ожидался на Руси в 1492-м; тогда к нему готовились тщательнее, чем в 2012-м, хохмами в Фейсбуке не ограничивались, и как знать, прочти кто ≪Лавр≫ лет через десять, найдет он в теме конца света приличествующий эсхатологический флер, но сегодня тема выглядит как анекдот, прокручивается, как порожнее колесо.

А для чего, как вы думаете, русские люди бьют юродивых? ≪Русский человек благочестив. Он знает, что юродивый должен претерпеть страдание, и идет на грех, чтобы обеспечить ему это страдание. Кто-то же должен быть злодеем, а?≫. Я имею претензии к этому вот ≪а≫. Это не ≪а≫, и не ≪б≫, и даже не ≪ж≫. Это какая-то межпозвоночная вечная буква, выскакивающая при всяком знаковом казусе: русский человек не просто зол, а зол со значением. Да, кто бы спорил.

И все рыдают. Мужчины и женщины, охальники и святые, мои соотечественники и туманные немцы. Трудно найти в романе героя, не проронившего выразительной слезы. Что даже как-то и без комментариев.

Почему талантливая светлая книжка, бережно берущая на руки русскую тему, быстро упирается сама в себя, тычется слепым котенком, подобна стоячей воде, только делает вид, что течет? Примерно по тем же причинам, по каким в самом финале ликуют люди, узнавшие вдруг (информация оказалась ложной, даже в скобки не переставлю ее), что Лавр вовсе не свят; ага, не свят! такой же как мы! облупленный, низкий, имеющий свою цену!

Потому, думаю, такова эта книга, что таков и ее предмет. Русская история побарахталась да уперлась в привычную точку, еще четверть века выброшено в топку, кал ходит по кругу, и в том лишь важная разница, что ныне как никогда актуальна мысль о сворачивании проекта. ≪Все примерно зря≫, стояло в черновике статьи, формула ритмичная, и лишь из поэтического соображения я оставляю в ней это ≪примерно≫. Знаков конца времен понарассыпали щедро, с салом, декабрьская история про детей-инвалидов совсем уж шкваристо показала, что днесь здесь куроводят люди, которые и газовые камеры для жидов подпишут, и децимацию педерастов, и кастрацию за додекафонию, и право первой ночи для губернаторов, и женские велосипеды запретят, ежели сие кому придет в голову велеть, а с такими головами тоже все в полном порядке. ≪Все примерно зря≫. Россию уже не спасти, сейчас бы русских спасать, тех, кого можно; Лавр вот перенес зону любви на небеса, гм, но это ведь почти заграница, что же тогда, валить во внутреннюю свободу, которая тоже отчасти заграница, или отпускать окраины, отдавать земли финнам да китайцам с нехитрым условием процветания тех русских, что отойдут вместе с землями? Тут, кстати, обрыв полосы, статья кончилась, и хорошо; приятно же всякий раз убеждаться, что это вовсе не Россия кончилась, а только статья.

 

Досье

Евгений Водолазкин,1964, Киев — филолог, писатель, доктор наук. Окончил филфак Киевского госуниверситета (1986), в том же году поступил в аспирантуру ИРЛИ (≪Пушкинский дом≫), где в настоящий момент трудится старшим научным сотрудником. Сфера интересов — историческое повествование Древней Руси, древнерусская экзегеза, новая русская литература. Автор романа ≪Соловьев и Ларионов≫, сборника окололитературных эссе и более ста научных работ, среди которых монографии ≪Кирилл, Ферапонт и Мартиниан Белозерские≫ (1993, совместно с Г. Прохоровым и Е. Шевченко) и ≪Всемирная история в литературе Древней Руси≫ (2000). Живет в Петербурге.