Площадь с памятником посредине окружала огромная толпа людей. Дзержинский стоял в пустом круге — высокий, прямой, темно-бронзовый. Нет, не в пустом… Толпа у его подножья тянула тросы, накинутые на шею памятнику. Напротив молчало светло-коричневое здание КГБ с рядами маленьких, как мне казалось отсюда, окон. Говорили, что гэбэшники сидят у окон с оружием и могут открыть огонь. Еще говорили, что под площадью проходит тоннель метро и что если статуя упадет, то пробьет асфальт и провалится в тоннель. Говорили, что если она разобьется на куски, то поранит сотни человек вокруг. Но никто не бежал к тянущим памятник тросами за шею, никто не призывал их остановиться и подумать о возможном несчастии. Толпа стояла, переминалась с ноги на ногу, передавала слух о мощном японском кране, который прислал мэр.

И кран приехал. Поднял свою белую длинную стрелу. Рабочие зацепили статую и потянули вверх. Когда она начала криво подниматься, все увидели длинные металлические штыри в постаменте, которые удерживали бронзовую фигуру. Стало понятно: собственными руками ее бы ни за что не свалили.

Помню свои ощущения. Было весело. Я совершенно не понимал, что происходит, — гормоны работали как наркотик. Я бродил среди неплотных задних рядов митингов, ходил к Белому дому, смотрел, как на Манежной площади люди разговаривают с офицерами оцепления. Люди спрашивали: неужели вы будете в нас стрелять? Офицеры отвечали: нет, не будем. Много лет спустя появилась информация, что им перед приходом в Москву просто не выдали боевых патронов. Они не стреляли бы. Как не стреляли те солдаты в БТР. Те, которые шли по подземному тоннелю, когда вдруг трое гражданских набросились на машину, перекрыли смотровую щель и попытались поджечь с помощью бутылки с бензином. И в результате были перемолоты гусеницами запаниковавших солдат. Те, кто напал, тоже не знали, что у орудия нет боевых снарядов. Что все это просто попытка испугать.

Ведь на самом деле был август, было тепло и солнечно. Никаких шапок-ушанок и пальто. Просто память спрессовывает все революции в одну — и то, что было до августа 91-го, митинги, драки с милицией, первые резиновые дубинки, металлические прямоугольные щиты с дырками для того, чтобы следить глазами, в какой момент черная толпа перед тобой качнется и пойдет на тебя?

И сюда же еще один слой — 93-й, октябрь. Когда было уже совсем не смешно. И патроны выдавали настолько боевые, что следы от пуль пришлось заделывать по всему центру Москвы. И надпись внутри колокольни храма Девяти Кизических мучеников у старого американского посольства — «я убил девятерых и очень рад» — об этом мне потом уже рассказывал местный батюшка. Снайпер стрелял в спину солдат Софринской бригады, чтобы они злее шли на штурм все того же Белого дома. И только после того как полковник по рации проорал, что, если снайперы не уймутся, он сейчас развернет стволы, выстрелы вдруг прекратились.

Я уже не ходил по Москве и не веселился. Я помню жалкие обращения по телевизору — собраться у мэрии, пойти защищать… Слава Богу, не собрались. Потому что те, кто победил в 91-м солдат без патронов, два года спустя выдали тем же солдатам боевые и бросили в атаку, подгоняя снайперским огнем.

И другая сторона была — не такая, как сейчас.

Взрослые озверевшие мужики в криво натянутых на пальто бронежилетах, с громоздкими щитами, теми самыми, с дырочками, о которые пару лет назад они разбивали кулаки и головы. С резиновыми дубинками — зачем?

И трупы. Простреленные борта «скорой». Черное пятно копоти на белом прямоугольнике Белого дома. И стоящий рядом со мной у телевизора известный (а теперь просто знаменитый) журналист, который орал самозабвенно: «Мочи их! Стреляй по фашистам! Убивай!»

Я помню, что с 1993 го да в нашей семье не слушают Булата Окуджаву — за подпись под текстом с призывом раздавить красно-коричневую гадину. Этих подписей было много. Но Окуджава… Это я теперь понимаю, что Окуджава тогда, Акунин сейчас…

И через год — осенью 94-го — ни слова. Ни репортажа. Ни строки.

И я помню — потом — почему-то одни ларьки, грязные тротуары, группа «Комбинация», толстые золотые цепи, нищие офицеры, толстые милиционеры, крепкое рукопожатие, операция на колене Примакова, танцующий под Осина Ельцин, высоко подбрасывающий колени, голосование сердцем... завертелось, закружилось и помчалось колесом. 48 снайперов, рубль крепок как никогда и... дефолт. Полное тотальное обнищание. И трудная унизительная попытка выбраться из этого болота бедности. Я больше не хочу революций, вы понимаете?