Прозвание «великий» Карл Павлович Брюллов получил после триумфального показа полотна «Последний день Помпеи».

Известное нынче каждому школьнику, оно вулканически всколыхнуло просвещенное итальянское и, по определению Александра Бенуа, равнодушное к искусству русское общество. В 1836 году великого Карла встречали из Италии лавровым венком, двумя оркестрами, носили на руках, поклонялись его таланту. Картине посвятили строчки Гоголь, Пушкин и Баратынский — в том смысле, что стал «Последний день Помпеи» для русской кисти первым днем.

Выставка в ГМИИ им. Пушкина посвящена отнюдь не кисти, хотя и здесь есть несколько акварелей из музейных собраний Москвы и Санкт-Петербурга. Ее основу, и в этом острая новизна, составило собрание графики Брюллова, так называемый «Итальянский альбом» из коллекции Витгенштейнов.

Приобретенный банком в 1993 году у англичан, перепроданный инвестфонду в 2010-м, ныне он поверяется музейным контекстом — в Москву выставка переехала из Русского музея.

По сути, это не вполне альбом. 33 рисунка созданы Брюлловым в разные годы его итальянского жительства. Часть их художник подарил графине Стефании Витгенштейн 3 апреля 1832 года, о чем свидетельствует представленный на выставке лист с дарственной надписью. Другие рисунки были приобретены графом Львом Витгенштейном, который был дружен с художником и не раз встречался с ним и в Италии, и в Петербурге.

После Брюллова всякий русский путешественник мог сверять по нему Италию, видеть ее лимон и мирт, и лавр, и померанец в том благодатном свете, каким светится и виноград в его «Итальянском полдне». Графика «Итальянского альбома» посвящена не винограду, а подчас жестким натурным зарисовкам лиц современников, типажей, уличных сцен, хотя в Италии Брюллов изучал античные памятники, копировал живопись Рафаэля и Тициана и в конце концов увлекся панъевропейским романтизмом, произведя перед тем без числа томных набросков. Собственно, за это и пенял художнику Бенуа: «Он не почувствовал всей глупости той розовенькой и приторной, до известной степени приятной, но и не лишенной пошлости идеализации, благодаря которой итальянская жизнь в глазах туристов исключительно представлялась как бы иллюстрацией любимых опер, канцонетт и романсов. Целый ряд его композиций из итальянской жизни по смыслу ничем не отличается от альбомных и кипсекных банальностей, которые сотнями поставлялись специалистами по изображению «счастливой Италии». С этим не поспоришь, глядя на акварели «Итальянка с ребенком у окна» (ГМИИ), «Итальянская семья» (ГРМ) или сепию «Итальянка у колыбели» (ЗПИФ «Атланта Арт»). Розовощекие красотки источают полноту жизни, пышут здоровьем, дразнят белизной кожи и пленительными округлостями.

«Последний день Помпеи» Бенуа сравнит с оперным спектаклем. Вообще обрушится на его работы развенчивающим зоилом — за единственным исключением: «Лучшее, что осталось от Брюллова, — это, бесспорно его портреты, а также разные, к сожалению, немногочисленные этюды с натуры, пейзажи, типы, в особенности те, которые зарисованы им были во время путешествия в Малую Азию в 1835 году». В это первоклассного достоинства «избранное» Бенуа, вероятно, включил бы и некоторые листы «Итальянского альбома». Но нам сегодня не обязательно следовать симпатиям и заблуждениям Бенуа. На современный взгляд, не видавший ни «счастливой Италии» девятнадцатого столетия, ни даже мирной послевоенной Европы времен «Римских каникул» Одри Хэпберн и Грегори Пека, этого счастья в работах Брюллова не покажется через край.

Не было его много и в жизни Брюллова. Именно брюлловская затяжная хандра наводит его доброго друга Александра Сергеевича Пушкина в одном из писем на невеселые мысли о его собственной участи: «Чорт догадал меня родиться в России с душой и талантом».

Карл Брюллов родился в Петербурге в 1799 году в семье художников. Его прадед французгугенот Георг Брюлло, мастер орнаментальной скульптуры, прибыл в Россию в 1773 году. Иван, дед художника, тоже был скульптором, а отец Павел Иванович, «виртуозный резчик екатерининских времен» стал академиком. Несмотря на то, что мальчик был хилого здоровья, отец воспитывал его в строгости. Именно желчный Бенуа, наслышанный о суровости приготовительной школы — одна затрещина отца привела к частичной глухоте Карла Павловича, указывает на то, что Брюллов «быстро перегнал своих сверстников в Академии и заслужил восторг всего академического ареопага».

В 1821 году молодой живописец с золотой медалью оканчивает Академию. В том же году в Санкт-Петербурге возникает Общество поощрения художников, и Карл с братом Александром отправляются за счет Общества на штудии в Италию. Именно перед поездкой императорским указом их исконной фамилии «Брюлло» было придано русское окончание — «Брюлловы».

По возвращении на родину Брюллов так и не смог более создать ничего равного картине «Последний день Помпеи». Его работа над императорским заказом «Осада Пскова» осталась незаконченной. Он был профессором Академии художеств, имел официальные заказы, расписал купол Исаакиевского собора, создал много чудесных портретов и превосходный автопортрет, но с собой так и не повстречался. В 1850 году с тяжелыми мыслями уезжал он из России, получив наконец высочайшее разрешение отбыть за границу для поправки здоровья. Лечение на Мадейре не принесло результата. В июне того же года Брюллов переезжает в Рим, потому что, как писал Владимир Стасов: «Ни одного города на свете не любил Брюллов так, как Рим, ни в одном не чувствовал он себя столько дома, сколько в нем». Болезнь прогрессировала, и 23 июня 1852 года Брюллов скончался в местечке Марчано близ Рима. Он похоронен на известном римском кладбище для иностранцев-некатоликов.

На небольшой экспозиции в Пушкинском представлен процесс атрибуции рисунков, проведенной экспертами Русского музея и подтвердившей руку мастера, в виде электронной презентации. На экранах в деталях показаны особенности штриховки, детали изображения рук, овала лица, другими словами, манера, которую специалисты и приписывают Карлу Брюллову. Что касается «Итальянского альбома», то, несмотря на то что сюжет выставки подают как «творческую кухню» мастера, от этой самой черновой работы здесь мало что есть — рисунки производят впечатление законченных. Зритель почти не увидит поиска, а лишь конечный результат, продуманный, проработанный, цельный. За изображениями молодых и не очень итальянок, монахов, пилигримов, разбойников не чувствуется задачи отразить внутренний облик человека. В этих рисунках Брюллов действительно фиксировал типажи внимательно, не упуская из виду деталей одежды, движения, жеста. Все это можно воспринимать как подготовку к монументальной работе, к новой многофигурной композиции, но можно и отнестись к ним как к составному портрету его второй, а может, единственной родины, где он состоялся, где научился всему, что умел, и которую бесконечно любил. А говоря о брюлловском искусстве портрета, все-таки не обойтись без точных формулировок Бенуа, на сей раз приязненного и даже восхищенного: «Эти картины его производят удивительное впечатление благодаря своей жизненности, благодаря колоссальной талантливости, с которой они исполнены. В них виртуозность Брюллова выразилась с полным и непосредственным блеском».