Великое французское кино дало миру совершенно необходимого ему кинорежиссера, который в киноиндустрии назвался Эриком Ромером. Этот художник был философом и моралистом. В одном из фильмов он усадил человека на берег — смотреть на море, когда в него садится солнце. В этот момент, если сказочно повезет, может показаться из-за горизонта зеленый луч. Кто видел зеленый луч, тот понимает, из чего сделана надежда.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд, несомненно, видел. Он провел во Франции много лет, дружил с Хемингуэем, пил, страдал из-за Зельды, любимой сумасшедшей жены, сочинял занятные рассказы про игру воображения и каково в ней проиграть. Совсем неподалеку от Канн, на Лазурном Берегу, писал книгу про великие ожидания и про то, как Джей Гэтсби вперялся взглядом в зеленый огонек на пристани по ту сторону залива, перед домом молодой замужней женщины Дейзи Бьюкенен. Когда зеленое мерцание становится реальнее обычного ультрафиолета, появляются такие книги, как «Великий Гэтсби» — очень детский роман о красоте мира, которую, кажется, невозможно пережить, во всяком случае без значительных потерь.

Кинорежиссер Баз Лурман зеленого луча, будем честными, не видал. Зато он ставит подходящую музыку и понимает в вечеринках: самые лучшие его вечеринки в доме Капулетти в «Ромео + Джульетта» и в «Мулен Руж», а теперь у Гэтсби, микс хип-хопа и джаза. И конечно, Лурман хорошо разбирается в оптике. Его преломление «Великого Гэтсби» — большая оптическая иллюзия. Там, где художники вроде Эрика Ромера и Фрэнсиса Скотта Фицджеральда видят в легенде чудесный свет истины и фокусируют его зеленое свечение для нас, Лурман показывает фокусы и делает это очень хорошо. Его фильм посвящен не любви, а самообману, и мир в нем нарисован и безобразен, как в комиксах. Вместо людей — тени или маски. Уродство мира приводит рассказчика истории Гэтсби и единственного свидетеля его катастрофы в клинику для душевнобольных, тогда как в книге Ник Каррауэй еще острее ощущает, из какой драгоценной материи создан мир, и более того, впервые чувствует настоящую привязанность к другому человеку — в общем, не то происшествие, от которого сходят с ума. Но Баз Лурман зачем-то превращает свою экранизацию в записки сумасшедшего. Это вызывает недобрый смех, но магия истории Фицджеральда все-таки берет свое.

К 1922 году молодой нищеброд Гетц собрал свой образ из Оксфорда, драгоценных камней, заимствованного, как и все остальное, словца «старина», с которым обращался к приятелям, и назвал эту банальную детскую выдумку Джеем Гэтсби. Неправедное богатство, поместье и слухи довершили работу. Реальными в Гэтсби были только война и любовь. Но к 1922 году война стала прошлым, и чтобы любовь не превратилась в легенду, настало время объявить прошлому войну. Гэтсби вообразил, что прошлое можно изменить. Но опоздал, легенда уже пережила любовь и подменила ее химический состав. Превратила в химеру образ той, которую он любил, а зеленый огонек довел иллюзию Дейзи до идеала.

Иллюзорных Гэтсби и Дейзи играют Леонардо Ди Каприо и Кэри Маллиган. Все, что может сделать для них Баз Лурман, — это превратить иллюзии в самое осязаемое в картине, а всю фурнитуру эпохи, материальную роскошь двадцатых годов, ландшафты и архитектуру Нью-Йорка — развоплотить или сделать карикатурой. Так возникает сцена для Гэтсби и Дейзи, где все окружающее становится столь несущественной декорацией, что сами они начинают казаться реальными. Фицджеральд знал огромную цену этой реальности иллюзии, за которую можно и умереть. Лурман играет с ней, как с красивым эффектом, бликом, цветовым рефлексом на поверхности.

Иллюзии, которые стоят жизни, — это, наверное, самая прекрасная область классического искусства, киты, на которых оно плывет сквозь века. Праздник, который всегда с тобой. Ему отдали дань восхитительные писатели и режиссеры. Но Лурман не полагается на волшебных китов, его вселенная кругла и в 3D. Он не дурак воображать, будто может что-что поделать с прошлым, вот с этим Нью-Йорком, с двадцатыми годами, веком джаза и Фицджеральда, с самой этой книгой.

Его задача вульгарнее, потому что скромнее. Он устраивает блестящий аттракцион вместо блистающего мира. Он захватывает дух. Но это не машина времени, это инсценировка, где все примеряют роли не по себе. Мещаночка Маллиган — роль мечты. Любовница ее мужа, корова Миртл, сбитая автомобилем, — неожиданно комическое амплуа женщины «пушечное ядро». Ее муж — усики нациста. Ник Каррауэй, рассказчик и единственный друг Джея Гэтсби, — растерянный взгляд «простодушного» и пижаму душевнобольного. Вместо обитателей многоквартирных домов Нью-Йорка — силуэты из «Хижины дяди Тома». Трагедия прикидывается фарсом от души, заразительно и глумливо. Наверное, из сегодняшнего времени все эти детские печальные истории про чувства, заменяющие хлеб и зрелища, так и выглядят — детсадом, заслуживающим непристойных жестов и пародийного сочувствия, а в лучшем случае — музейного интереса. С таким положением вещей совсем нетрудно согласиться, если совсем не любить кино. Потому что этот откровенно мусорный агрегат, в котором на тонну ерунды и злобы дня приходится несколько золотых крупиц, все-таки учит тому, что при условии очень внимательного, доброжелательного и настроенного зрения зеленые лучи способны испускать любые предметы, какое бы тысячелетие ни застаивалось на дворе.