Опечатка в этой книжке — в третьей же фразе. Фразы короткие, сбой сразу бросается в глаза. «Он был их тех, кто предвидит события», вместо «из тех».

Формы пиромании

Задним числом думаешь: может быть, это придумка издателей — начать книгу с опечатки. Такая шутка. Слишком уж могут у людей разниться представления о юморе. Задняя обложка упорно внушает потенциальному покупателю, что перед ним — юмористический роман. «Триумф остроумия». «Первая откровенно юмористическая книга, получившая «Букера» за всю историю премии». Приводится цитата из выступления председателя жюри «Букера-2010», где он рассуждает о роли комедии в обществе. Хороша, однако, комедия.

Одно из ключевых событий романа — удар ножом в лицо 22-летнего юноши, нанесенный алжирцем, кричавшим при этом «Аллах велик!» по-арабски и «Смерть евреям!» по-английски. Юноша остался жив, только ослеп, и даже если не заключать «только» в кавычки, юмористическим этот эпизод никак не назовешь.

Так же как и обратную ситуацию. Поселенец Мейер Абрамски имел семерых детей, и его жена ожидала восьмого. Но вдруг израильская армия объявила, что семья Абрамски должна собрать вещи и покинуть поселение, основанное вместе с соседями 16 лет назад. И у Мейера Абрамски поехала крыша. Он хотел сначала стрелять в израильских солдат, но в конце концов забрался в автобус и расстрелял арабскую семью, включая маленького ребенка. Эта история тоже не предполагает задорного закадрового гогота.

С евреями, как сказано в книжке, не поймешь, когда они шутят, а когда нет. Мгновенно после событий, подобных только что описанным, впрямь следует какаянибудь искрометная шутка. Автор словно не может долго держать одну определенную ноту — грустную ли, смешную ли. Один из героев, скажем, увидел в церкви, как женщина зажигает свечу, и влюбился. Говорил ей потом про свечи: «Тебя привлекает их слабый трепещущий свет, их зыбкость и недолговечность». Очень романтично. Но следует ответ: «Я должна тебе кое в чем сознаться. У меня легкая форма пиромании…»

Свиные ручки

В книжке упоминается голливудский фильм 1968 года «Продюсеры». Его герои затевают финансовую аферу, для чего им нужно поставить заведомо провальное шоу на Бродвее. Они обнаруживают в сусеках нацистскую пьесу «Весна для Гитлера», но публика воспринимает постановку как сатиру, спектакль имеет громадный успех.

Это к вопросу о том, можно ли на серьезные темы создавать произведения в несерьезных жанрах. Дело не в жанре, а в интонации.

Персонаж Элвин Поляков, рыцарь эписпазма (восстановления крайней плоти), каждое утро фотографирует свой пенис под разными углами и выкладывает в Сеть вместе с описанием сложнейших процедур оттягивания кожицы вниз с помощью системы грузиков (медные кольца, брусочки от детского ксилофона, маленькие бронзовые подсвечники): важно увидеть здесь не издевательство над процедурой обрезания, а высмеивание конкретного безумца.

Это еще был невинный пример. Вот покруче: другой персонаж сошелся с девицей, отрицающей холокост, и был вынужден прямо в постели торговаться с ней из-за цифры погибших. «Он соглашался снизить эту цифру на миллион, если она сделает ему так-то и так-то, но требовал надбавить миллион, когда она хотела получить удовольствие на свой манер».

Или вот еще: человек приходит домой и выпивает залпом два стакана вина — свою годовую норму. Человека (это женщина) потрясло происшествие в англоеврейском музее: неизвестные злоумышленники обмотали дверные ручки ломтями бекона («израсходовали две или три упаковки — в общем, не поскупились»). Звуки, которые при этом женщина издает, невозможно идентифицировать как смех или как слезы: она и сама не понимает, плачет или смеется. Все верно, если уж писатель взялся шутить на ТАКИЕ темы, стесняться уже глупо, следует делать это наотмашь.

Когда один из главных героев, Джулиан Треслав, хочет найти в себе еврейские гены и вспоминает, что в детстве слушал оперы и хотел играть на скрипке, он получает мудрую отповедь:

— Само по себе это не признак еврейства. Вагнер тоже слушал оперы и хотел играть на скрипке. Гитлер любил оперы и хотел играть на скрипке. Когда Муссолини встречался с Гитлером в Альпах, они вместе сыграли Концерт для двух скрипок Баха.

«А теперь займемся истреблением евреев», — сказал Гитлер, когда они закончили.

На самом деле смешно — в устах еврея. Ведь в иных случаях, пишет Джейкобсон, сказать «еврей» — это все равно что бросить бомбу. Возможно, полагает Сэм Финклер, его вообще не следует употреблять в общественных местах, используя только в узком кругу.

И пора уже представить главных героев. История про Альпы принадлежит устам еврея Либора Шефчика, у которого есть младшие (на тридцать лет младше) друзья — еврей Сэм Финклер и гой Джулиан Треслав. Второе важное отличие между героями: у обоих евреев только что умерли жены.

Два ока за одно

Сэм, он же Самуэль Финклер, должен бы писаться в названии со строчной буквы: «Вопрос финклера». Его другу Треславу «абстрактный еврей представлялся похожим на само слово «еврей» — маленький, чернявый и суетливый». Но Сэм имел почти оранжевую шевелюру и внушительные габариты, а также привычку высоко задирать нос и выносить вердикты по любому поводу таким безапелляционным тоном, что слова срывались с его губ, как плевки. «Если все евреи такие, — думал Треслав, — то плевательно-фыркательное название «финклеры» подходит им больше, чем нынешнее имя». Про себя он евреев так и называл — просто финклерами. THE FINKLER QUESTION, таким образом, можно было бы перевести как просто «Еврейский вопрос».

Суть этого вопроса в том, должны ли евреи, будучи избранным народом, испытывать гордость, или же они должны испытывать стыд, ибо всякая гордость подразумевает гордыню, а всякая избранность — не только задирание носа, но и соответст вую щие поступки. Именно евреи изобрели антисемитизм — эта мысль звучит на протяжении книги неоднократно из разных уст. В том числе из уст Финклера, который не только не одобряет агрессивные действия Израиля против палестинцев («несправедливая сторона конфликта» — так он именует своих сородичей), но и сомневается в правомочности существования самого этого государства. «Несоразмерная ответная реакция»… «Евреи вечно норовят взять два ока за одно»… Таких сентенций в романе более чем предостаточно. Случайно вступив в организацию евреев, стыдящихся сионизма, Финклер, будучи медийной персоной (телеведущий и автор популярных философских книжек), быстро ее возглавил и внес предложение изменить ее название. Были «Стыдящиеся евреи» — стали «СТЫДящиеся евреи», для увесистости. Тема вообще подана очень увесисто, в красках и лицах.

«Один из членов группы, к примеру, узнал о своем еврейском происхождении во время телепередачи, когда ему сообщили об этом перед камерой, а в финале передачи он уже был показан рыдающим у мемориала в Освенциме. «Теперь понятно, откуда у меня комический талант», — заявил он тогда газетчикам, но скоро отрекся от этого заявления. Сделавшись евреем в понедельник, он уже к среде стал СТЫДящимся евреем, а в субботу появился среди пикетчиков перед израильским посольством, вместе с ними скандируя «Мы все — Хезболла!».

Второй раздумывает, не предложить ли Британскому союзу филателистов бойкотировать лизание израильских марок? У третьего стыдящегося, яростно жаждавшего бойкота израильских товаров, эта жажда парадоксально приводит к тому, что он начинает воровать из супермаркетов израильские продукты.

Четвертый является автором учебников по географии, «в которых мастерски обходил упоминанием Израиль».

— Сегодня мы сами фактически осуществляем холокост, парадоксальным образом продолжая традиции нацистских палачей. Да, грешно забывать своих мертвых, но вдвойне грешно взывать к их праху для оправдания сегодняшней кровавой бойни, — и женщина, произносящая эту речь, по ходу ее хватает воздух рукой и крепко сжимает кулак, словно отлавливая и подавляя в зародыше витающие вокруг посторонние мысли.

Над всеми этими ситуациями и персонажами как бы парит сам Сэм Финклер, потрясая силлогизмами типа:

— Лично я горжусь своим еврейским стыдом. Если кто-то из вас путает гордый символ с позорным клеймом…

На посвященных ему страницах тема общественная (читай еврейская) явно преобладает над темой личной; у других героев те же темы распределены иначе.

Жертва серийной антисемитки

В эпизодах Джулиана Треслава они поданы скорее в равных пропорциях. Джулиан — человек редкой профессии: он появляется на светских лондонских вечеринках в роли двойников разных знаменитостей. Вечеринкам это нужно для статуса (для понтов, по-нашему), Джулиану — для заработка, автору — для возможности показать разодранный внутренний мир центрального героя романа. Чаще всего Джулиан представляется Бредом Питтом, НО НЕ ТОЛЬКО: его личность то есть настолько ≪плывет≫, что Треслав похож на нескольких знаменитостей одновременно.

Сам он считает, что в жизни ему недостает трагизма. То есть трагедия всегда где-то рядом, но обходит Треслава стороной. То дерево рухнет и прибьет человека в паре шагов позади. То убийцапсихопат расстреляет соседний вагон подземки. Джулиану не то что сильно хочется быть расстрелянным, но его смущают такие уловки судьбы. Отец Латтимора, доктора Треслава, скончался в своем кабинете спустя пару минут после того, как Джулиан его покинул. А дед Латтимора погиб в автокатастрофе, возвращаясь от Треслава.

Вряд ли такие совпадения могут быть случайными. Треславу снятся сны об одиноких блужданиях по пустынным залам, стоянии на краю разверстых могил или созерцании горящих домов.

Думая о том, сколь непрочен этот мир, он приходит к выводу, что лучше и не знать счастья. Во всяком случае, самому его не знать, если судьбе угодно, чтобы он наблюдал за счастиями и бедами окружающих. У него есть два сына примерно одного возраста от двух женщин, с которыми он, соответственно, почти одновременно имел связи. Они были прерваны до обнаружения беременностей, а после такового обнаружения матерям и в голову не пришло позвать Треслава в свою судьбу. Они лишь назвали сыновей Родольфо и Альфредо: Треслав в ту пору без конца крутил записи ≪Богемы≫ и ≪Травиаты≫. У него есть странная мечта — держать на руках почившую возлюбленную. Тогда, конечно, это будет удар, нанесенный лично ему. Но возлюбленные в жизни Джулиана не задерживаются, в то время как у лучших друзей умирают жены — еще один повод задуматься о том, что его собственное существование обочинно, бессмысленно и окраинно.

И вот Джулиана, возвращающегося вечером от Либора и задержавшегося у витрины музыкального магазина, грабит женщина. При этом она выкрикивает нечто вроде ≪Ах, ты, жид!≫. Автор удачно шутит, что это, вероятно, была серийная антисемитка, а Джулиан вновь задумывается над темой чужой судьбы: может быть, он ощущал бы жизнь как нечто более реальное, будь он, подобно своим друзьям, ≪финклером≫, то есть евреем? Тоже, конечно, чужая игра, но уж коли своя никак не заладится…

— С виду ты наименее евреистый из всех людей, каких я встречал, а мне доводилось встречать шведских ковбоев, каскадеровэскимосов, прусских кинорежиссеров и польских нацистов, работающих декораторами на Аляске, — сообщает ему Либор.

Единственный способ для Джулиана слиться с еврейским космосом — это любовь к еврейской женщине. На сей раз высшие силы благосклонны: еврейская женщина обнаруживается, ее зовут Хепзиба, но для друзей она Джуно, а тридцать лет назад именно женщину по имени Джуно нагадала ему цыганка.

И вот уже Джулиан привыкает к тому, что у евреев много родственников и надо адекватно себя вести, чтобы тебя признали своим во взбалмошной ≪финклеровской≫ семье. Что вопросы типа ≪Выходит, ваш Бог покинул вас потому, что вы достали Его своим нытьем?≫ можно задавать самому Сэму Финклеру, но рядовому абстрактному Финклеру не стоит. Что на пасхальной трапезе вареные яйца в соленой воде символизируют пролитые евреями слезы, курица символизирует удовольствие, получаемое еврейским мужчиной оттого, что у него есть женщины, которые ее готовят, и только картофель не символизирует ничего.

И как относиться к их умению ≪задавать тон≫? Скажем, в музыке —≪даже не будучи ее авторами, они брали свое при исполнении. Они могли открыть в ней такие глубины, о каких не подозревали сами композиторы, — ведь ни Верди, ни Пуччини не были финклерами≫.

И как относиться к странной привычке Хепзибы всегда готовить пищу на всех конфорках, в пяти сковородках, даже если результатом дыма и чада оказывается обыкновенный омлет, куда же ушла вся остальная энергия…

Зато читателю спокойнее: шутки о сковородках воспринимать легче, чем о холокосте. Тут, пожалуй, самое время заметить, что книжку переложил на русский замечательный толмач Василий Дорогокупля, которому удается почти всегда удержаться на заданной автором тончайшей грани, с одной стороны которой слишком уж черный юмор, а с другой стороны —щемящая грусть. Ибо никакой юмор не отменяет того факта, что Джулиан Треслав так и не поймет до последних страниц, есть ли у него своя собственная судьба.

Украденное будущее

Решительнее других судьбой своей распорядится в рамках романа восьмидесятилетний Либор Шефчик, в далеком прошлом голливудский журналист. Его позиции в ≪финклеровском вопросе≫ места уделено не слишком много: сначала он восхищается Израилем, но постепенно сползает на позиции ≪стыдящихся≫, полагая, что евреи дают, увы, повод для агрессивного к ним отношения. ≪Мне надоело себя убеждать каждый раз, что очередной американский мошенник, приговоренный к ста пожизненным заключениям, только по чистой случайности является евреем≫. Слово ≪сползает≫ я употребляю не для того, чтобы выказать презрение к этим позициям: тут стороннему наблюдателю лучше остаться сторонним наблюдателем и предоставить еврейскому автору (именно Говард Джейкобсон изображен на обложке в виде типичного ≪финклера≫) самому расставить акценты. Просто мне показалось, что это недостаток конструкции книги: оба еврейских героя приходят к отрицанию сионизма. Могли бы сохранить в этом деле и оппозиционные отношения.

Либору зато достается больше интимных переживаний. Его мысли и чувства по отношению к скончавшейся Малки —лучшие страницы книги. Он, скажем, часто открывает гардероб и перебирает платья почившей супруги.

— Иные платья хранят память о форме и тепле ее тела, о ее запахе, — это Либор о себе говорит во втором лице, — и потому ты не решаешься удалить их из гардероба. Но неношеные платья — как быть с ними?

Друзья советуют представлять Малки в неношеном платье «такой же свежей и прекрасной». Но это для Либора пройденный этап, в том смысле, что, глядя на них, он видит не прошлое, а будущее, украденное у Малки.

Хороша, повторюсь, комедия. В первые месяцы после смерти Малки каждое утро для него начиналось с горького разочарования. Он просыпался с надеждой обнаружить ее в квартире. «Ему казалось, что простыни на ее стороне постели смяты, как будто она только что встала и вышла из спальни. Он звал ее». Вот насчет «звал» — это, пожалуй, совсем лишнее. Перебор с сентиментальностью. Или это намек на старческий маразм… чтобы было над чем посмеяться? Чтобы эта печальнейшая книжка все же оставалась в статусе юмористической?

Автор, вероятно, не был бы самим собой, если бы не подшутил и над лирическим старичком. Либор вдруг получает письмо от женщины, с которой имел роман полвека назад. Она интересуется, ведет ли он по-прежнему свою колонку светских новостей. Он отвечает письмом, что покончил с колонкой еще в 1979-м. Потом, решив уточнить причину запоздалого интереса, отправляет открытку с вопросом, зачем собеседнице его колонка. Но открытка выбрана неудачно, там автопортрет Рембрандта в старости, «вдруг она решит, что он таким образом решил вызвать ее сочувствие». Тогда он шлет еще одну открытку — с королем Артуром в расцвете лет и с номером своего телефона.

В результате они встретились. И Либор ухитрился счесть ее слишком старой для возобновления отношений. Пенсионер, из которого песок сыплется пудами, счел слишком старой свою ровесницу… Правда, остроумно.

Либор, кстати, покончит с собой. Кинется с обрыва, с которого они думали кинуться вместе с Малки, когда б их старость стала невыносимой.

Хмурые утра

Главная эмоция, которую вызывает роман — это жалость. Жалко арабов и евреев с их территориями и поселениями, но еще жальче, ясно, главных героев. Холодное одиночество — удел каждого из нас. Малки в последние свои недели ночью, когда темно и тихо, способна забыть, что жизни осталось — кот наплакал, но утром приходит кристальное знание и развеиваются иллюзии. Треслав просыпается по утрам с горьким ощущением утраты, даже не имея на это причин. Если в его собственной жизни не было накануне ничего огорчительного, он включает новости и находит там причину кручине: самолет разбился, сборная Англии по крикету потерпела обидное поражение… Время, когда «занимается заря», в «комедии» Джейкобсона самое страшное и одинокое время жизни.

«А чем она, то есть заря, в действительности занимается там, за горизонтом, когда над Лондоном тает ночная мгла и тонкая кровавая полоска просачивается между крышами старых и сквозь стеклянные коробки новых зданий, как будто с той стороны на город надвигается некая вражья сила, поддерживаемая изнутри пятой колонной местных путчистов и саботажников. В иные утра заря походила на целое море крови, заливающее городские улицы».

Постскриптум

И замыкая темы утренних новостей и евреев, случай уже не из книжки, а из жизни. Компания Apple по требованию французских активистов-антирасистов удалила из своего интернет-магазина программу «Еврей или не еврей?», определяющую… ну, понятно.

При этом в американской версии магазина программа остается и стоит 1,99 доллара. Разработчик программы Йохан Леви выступил с заявлением, что не видит ничего предосудительного в желании знать, является ли та или иная знаменитость представителем означенного народа.

Но — риторический вопрос — почему нет программ, определяющих русских, шведов или киргизов?

Досье

Говард Джейкобсон (Манчестер, 1942) — популярный британский прозаик, колумнист и телеведущий, лауреат премии имени Вудхауза и Букеровской премии, присужденной в прошлом году за роман «Вопрос Финклера». Автор 11 романов и нескольких книг нон-фикшн (в том числе книги про Австралию, где провел три года). Когда критики называли его «английским Филипом Ротом», он отвечал: «Нет, я еврейская Джейн Остин». На русский язык переведен впервые.

Кстати

«Душечка» на идише — нешомелех, образовано от «нешоме», что значит «душа». «Дорогая» — бубелех. «Только не это!» — Ништгедахтгеворн! «Пустое место» — горнихт. «Ничтожество» — неббиш.