В конкурсе участвуют первые и вторые полнометражные фильмы премьеры. Победители получают три равноценных приза VPRO Tiger Awards по 15 тысяч евро. Фестиваль отличает не меньшая любовь к радикальным художественным формам, нежели гражданская и политическая сознательность, уместившаяся нынче в программу «После войны». Первый на европейском календаре Роттердам чуть отстает по срокам от американского Санданса. Здесь, как на гадальных картах, видно прошлое, настоящее и будущее кино. Кураторы иронически отнесли ЗD в прошлое, показав стереокино Хичкока 1954 года «В случае убийства набирайте «М». Следы времени, «дождь» царапин на пленке зажили в объемном виде самостоятельной художественной жизнью. Еще любопытная шутка на тему новых жанров — программа трейлеров к фестивалям авторства Годара и Кроненберга, Роя Андерсона и Гая Мэддина.

 По модным роттердамским показам из сезона в сезон замеряют длину планов и диалогов. Первые вытягиваются, вторые — наоборот. Наблюдают, как исчезают монтажные швы в складках движения камеры, как падает его скорость, а траектория петляет, словно стих Мебиуса. Здесь набрало амплитуду раскачивающееся мимо сюжета обтекаемое тайское и кубическое филиппинское кино. Здесь вызрело то, что теперь общеупотребимо: вымысел на изнанке съемок «под документ». Отсюда видеоэксперименты шли сперва в ограниченный тираж, затем в адаптированной форме просачивались в энтертеймент.

 Тем не менее Роттердамский фестиваль не работает резервацией, он для зрителей, для очередей за билетами, уже недоступными в день сеанса, для внимания государства. Голландское правительство выделяет деньги фестивальным фондам на поддержку развивающегося кино Африки. «Где Африка?» — оглядывался один из фестивальных разделов. И где Россия? Последняя модель отечественной системы финансирования кинопроизводства вот-вот выкосит поросль новых, не ангажированных внешними силами режиссеров. Пророческим образом их фильмы не попали в программы «Спектр» и «Яркое будущее». Тогда как в прошлом году те насчитывали более двадцати российских фильмов. Будущее, впрочем, не ясно и для Ларисы Садиловой, чей «Сынок» все-таки вошел наряду с документальным фильмом Александра Сокурова «Читаем «Блокадную книгу» в программу «Спектр». В 2003 году ее фильм «С любовью, Лиля» выиграл главный приз Роттердама. Нынче ее «Сынок» на общем фоне смотрелся классикой. Если бы понятие «мейнстрим» было конвенциональным в России, «Сынок» именовался бы мейнстримом. Это недорогое кино с внятной историей, универсальной темой, теплой интонацией и отличной актерской работой учитывает зрителя. Не восприятие киномана, или подростка, или деклассанта, а такого нормального образованного зрителя с понятными ценностями. Исчезновение договора между кино и зрителем в нашем случае связано не столько с размыванием жанров и форм современного кино, сколько с отсутствием конвенций в обществе, без которых не бывает порядочного мейнстрима, а тем более «здорового» национального блокбастера.

 Родительский экстремизм, показанный в «Сынке», вырос в сложный фестивальный сюжет. Он пролег от «Тетро» Копполы до «Сынок, сынок, что ты наделал!» Херцога. Внеконкурсный дебют двадцатилетнего канадца Ксавье Долана «Я убил свою мать» выиграл приз молодежного жюри Роттердама, куда входят кинолюбы от 15 до 18 лет. Сцены немого чадолюбия продемонстрировала российская пара режиссеров Елена и Николай Ренард в конкурсном фильме «Мама», основанном на реальных событиях. Чуть больше десятка эпизодов, снятых неподвижной камерой одним куском, организованы вокруг мужчины экстремально нездоровой комплекции и его заботливой сухонькой матери. Документальная фиксация их занятий неприглядна, навязчива и вторична. Неожиданно то, что в результате избранный метод приводит не к принципиальному жесткому взгляду на мир в духе «кинотеатра doc», а к благостной мелодраме. Радоваться этому парадоксу мешает ощущение, что на экране натужно и беспричинно растянут материал на короткометражку, а убранному из кадра слову не найдено образного эквивалента. Наиболее универсально и философски описывает взаимоотношения поколений в жизни и в кино греческий фильм «Клык» Йоргоса Лантимоса, призер каннского «Особого взгляда», показанный в роттердамском «Спектре». Родители изолируют отпрысков от внешнего мира, пока у них не выпадут резцы, то есть навсегда. В сюрреальном семейном укладе страшнее кошки зверя нет, самолеты в небе оказываются игрушками, иногда падающими на лужайку, а на вопрос половозрелого сына «Что такое зомби?» следует ответ: «Это желтые цветочки». Почему, собственно, нет? Вопрос все той же конвенции. Ее подрыв, кстати, происходит с помощью видеокассет с записями хитов семидесятых-восьмидесятых годов от «Челюстей» до «Рокки». В десятку зрительских симпатий вошел единственный конкурсный фильм «К морю» мексиканца Педро Гонсалеса-Рубио, где мальчик проводит лето на океанском рифе в лодке с отцом-рыбаком, с хитрой рыбой и долговязой птицей, а после возвращается к матери и к цивилизации. Речь не об истинной или лживой картине мира, навязанной стариками, патриархами, геронтократами, но о расколе, о не страстающихся мирах. Вместе с фильмами «Холодная вода моря» режиссера из Коста-Рики Пас Фабреги и «Обыденная история» Анохи Сувичакорнпонга из Таиланда эта картина стала лауреатом Tiger Awards. К большинству фильмов конкурса проще всего отнестись как к отпечаткам пальцев. Они не бывают плохими или хорошими — просто уникальны. Той же уникальностью отмечена комбинация зрительных впечатлений, представленная в таком кино. Эта комбинация не служит ключом к реальности, но открывает определенный ее участок, разместившийся в сознании автора. Иные участки кажутся знакомыми, и от этого милыми. В редких встречается авторское усилие привести увиденное в соответствие с поэтическими или логическими законами. Фильм «Искушение святого Тони» эстонца Вейко Ыунпуу — впечатляющая сумма такого усилия, истории кино и свежей энергии. По степени осознанности художественной формы это единственное большое, настоящее и при том авангардное кино в конкурсе. Черно-белые злоключения большой души разъезжающего на «бентли» тщедушного клопа из топ-менеджмента включают короткий светлый плащик из гардероба Феллини, черную собаку со двора Тарковского, выход рабочих с фабрики Люмьеров, скромные плотские рифмы к Босху, чье «Искушение святого Антония» читается в названии, и плотное камео великого французского артиста Дени Лавана.

 Документальные и экспрессивные «Уроки русского» Андрея Некрасова и его покойной жены и соавтора Ольги Конской уместно смотрелись бы в программе «Восстановленное», поскольку возвращают к такой архаике жанра, как пропаганда и контрпропаганда. Пропаганда — удел официальных массмедиа. Режиссеры попытались ее нейтрализовать. Авторы заложили в фильм принцип равновесия. Они пошли с камерой к границе, двигаясь навстречу друг другу с российской и грузинской стороны по следам войны. Результатом стало понимание того, насколько утопична по сути идея объективного взгляда. Эти «Уроки» учат лишь тому, что документалистика не объективна, как мы привыкли думать, а субъективна. Впрочем, в документальном фильме, ставшем в последний день абсолютным фаворитом публики, нет мелодрамы и нет давления. Это немецко-швейцарская «Дама с 5 слонами» Вадима Жендрейко. Не семь, заметьте, потому что эти слоны не с комода. Пять романов Достоевского, переведенные Светланой Грейер на немецкий язык, участвуют в документальном портрете 86-летней переводчицы наравне с драматическими обстоятельствами ее жизни — во время съемок умирает ее сын — и с беспримерными интеллектуальными усилиями в повседневной жизни. Дочь репрессированного, она покинула Киев в 20 лет вместе с немецкими оккупантами. Она знала про Бабий Яр, но знала и то, что выбор у дочери репрессированного невелик, а язык неисчерпаем, и что у Гитлера нет ничего общего с Шиллером и Гете. Или она подумала об этом позже. Картина не снимает тягостных противоречий, но показывает судьбу этой не сдающейся дамы во всей ее сложности. Разве что ее погибшего от пыток отца автор упорно величает Федором Михайловичем, хотя из справки НКВД следует, что он Михаил Федорович. Жизнь тут поверх слов, имен и определений, потому что еще не кончена. Сама фрау Грейер находит замечательной коммуникацию без слов — она не требует перевода.

 Именно в Роттердаме, как нигде, хорошо видно, что лаборатория производит столь же немного фильмов, снятых с открытыми глазами, как и сектор массовых развлечений. Возможен ли следующий шаг в последовательном эксперименте: фестивальные пространства становятся виртуальными, жюри и аккредитованные критики смотрят фильмы дома, пользуясь специальными кодами доступа к цифровой фестивальной библиотеке.