Я приехал в деревню Дракино Республики Мордовия, чтобы увидеть воочию так называемых плакальщиц. С приснопамятных времен владение этим поэтическим жанром ценилось тут похлеще знахарства, передавалось по женской линии из поколения в поколение. Когда умирал кто-то, тут же посылали гонца. Женщины брали дежурный узелок и шли плакать.

Голоса, сперва тоненькие, как у закипающего чайника, постепенно крепли, наполняясь непоправимостью происходящего, мол все, и больше уже никогда не напишешь, не позвонишь, ибо нет таких тарифов, чтобы там функционировали. Слова жалости к себе, как ни крути, отчаянно одинокому, к миру, абсурдно выстроенному, нанизывались, словно на ниточку воздушного шарика, и летели, летели. Над огородами, над лопухами, минуя стада и рощи, пренебрегая проселками и шоссе.

— А как же это можно, вот чужой вам человек, вы и не видели его никогда, а приходите к нему на похороны и начинаете вдруг рыдать? — донимаю я бабу Раю, с которой целый день мы задорно копаем на пару грядки. Земля податлива и рассыпчата, как халва.

Баба Рая опирается на черенок лопаты, дышит.

— Ну как… А вот зачну причитать, так само все и выходит. Слезы-то они близко, в сердце совсем уж не держатся. Потому что там не сердце, одни лохмотья, — улыбается она, словно не о печальном говорит, напротив. — А как остальные вступят, родственники подхватят — тут уж все лицо мокрехонько. Меня мать учила: надо подумать о человеке, который сейчас лежит в гробу, жалостливо, хорошо. И о своем. Чего было и больше никогда не вернется.

Солнце. Весна. Запахи, будто приблизился в метро на неловкое расстояние к щеке убийственно красивой женщины.

Мордовский профессор, фольклорист Николай Федорович Мокшин говорит об этой традиции так:

— Причитания и плачи — традиционные женские песенно-речитативные импровизации, исполняемые во время различных обрядов (похороны, свадьба, проводы на военную службу). В их основе мифологические представления о загробной жизни, вера в то, что умершие могут вмешиваться (помогать, вредить) в реальные дела сородичей. Плачи различаются по времени подготовки к обряду погребения. Например, плач при известии о смерти; причитания соседей и дальних родственников при обмывании тела умершего и его одевании; всех, кто пришел почтить память умершего; родных и близких, когда кладут тело в гроб; при выносе гроба из дома; плач близких родственников при прощании у могилы.

Профессор рассказывает, что в причитаниях и плачах, как и в других жанрах мордовского фольклора, сложилась своя развитая система художествен но-выразительных средств: гипербола, синонимы, эпитеты, символика, метафора и другие приемы.

— Особенность мордовских причитаний, плачей в том, что в каждом селе свой типовой напев, символизирующий горе, крик о смерти. Необычность этого жанра мордовского фольклора всегда привлекала внимание писателей, композиторов. В советское время сказители Ф.И. Беззубова и Е.П. Кривошеева создали по традиционным канонам свои плачи о Кирове, Ленине, Сталине, других государственных и партийных деятелях. В 1960—1970-е годы в советской печати появились идеологизированные причитания, плачи о погибших космонавтах.

Много помнят бабушки

Покончив с грядками, сижу на скамейке в саду. Дом упал тенью на двор. Надрывается на яблоне скворец, растопыривает крылья, перебирает голоса от ≪драной кошки≫ до соловья. Баба Рая идет доить корову. Ей 72 года, шестеро детей, девять внуков и пять правнуков, мужа нет уже 15 лет. А она по привычке и ≪для успокоения совести≫ держит индюка Федю, кота по прозвищу Беляш (так, говорит, внуки назвали) и корову Ночку.

— Поди, и не видал ни разу, как доят, — говорит она из сарая.

— Почему же. Сам умею.

— Ну, — удивляется она, сидя на маленькой скамеечке и ловко управляя струйками. Я вижу в проем ее лицо и морду надменно пережевывающей что-то с хрустом коровы.

— Только корова меня не жаловала. Все время норовила хвостом по глазам. Я однажды взял и кирпич привязал.

— Ой, каматознай, — морщится она, как будто это ей тогда досталось, словно омоновской дубинкой в лоб. Искры из глаз пошли.

Потом хохочет. Я несу ведро с парным, шепчущим что-то молоком.

В доме у бабы Раи печка, ухваты, чугуны, иконы в красном углу. Телевизор укрыт кружевной накидкой, точно невеста фатой. Она берет с окошка мобильник, звонит кому-то, говорит нараспев, по-мордовски. Угадываются лишь сочетания ≪корреспондентась уле≫. Потом переходит на русский:

—Короче, приходите на ланч.

Где-то через час изба наполняется старухами, числом три, в увязанных улиткой на головах нарядных платках. Они приносят с собою пироги, блины, усаживаются на лавке перед печкой, сложив сухие ручки на фартуки, ноги не достают до пола.

Много помнят бабушки, долго длится беседа. Я сижу, помалкиваю и записываю. —Мне еще бабка моя говорила, —вступает в разговор маленькая, как детский пупсик, гнутенькая баба Маша Спиркина. —Это вон еще когда было. Умер человек, делают гроб. Но не просто, как сейчас из досок. Тады долбили из дерева, расколют его вдоль и долбят. А на крышке и на стенках его вырезали отверстия, как окошки, вставляли туда стекло. Считали, что на том свете гроб станет домом покойного и через прорубленные окна его душа может свободно выходить к живым. Через окна эти должны были доходить до умерших приношения, которые передавались родным во время поминок. Так-то вот. Было такое.

А потом перестали вроде рубить. Иногда делали лишь подобие, прочертят окошки гвоздем и все тут. И вот значит, умер, что поделать. Собирали тогда плакальщиц, не каждой еще доверяли. Надо, чтоб рыдала-то усердно, жалела. Этому учились мы сызмальства.

—И сколько нужно плакать так?

—А покуда не упадешь. Покойник в дому до трех ден, и мы со сродственниками. Пошел воды попил маленько и опять. А причитаний много. И потом на кажен случай разные. Сам помер —одно. Громом убило —другое. Коли с перепою концы отдал —третье. Сначала вдова рыдает, потом по очередности дети, внуки, сродственники. Потом выносят покойника —опять плакальщицы вступают. На кладбище тоже. В некоторых селах мордвымокши могилу делали наподобие погреба, со срубом и крышей. В нее клали палочку-мерку от гроба, некоторые хозяйственные принадлежности (мужику —узду, женщине —подойник), деньги. Ставили обрубок от слеги с изображением родовой меты или столб с развилкой на вершине, на который вешали шкуры животных. Потом эти метки и на крестах стали делать. По поверью, они должны быть обязательно деревянными, чтобы с их помощью можно было переплывать через реку. Говорили знающие люди, будто река та отделяет мир мертвых от мира живых. Или вот для облегчения переправы той на крыльцо дома покойного специально клали шест или полено.

—Чуднo как.

—Это еще что, —говорит баба Рая. —Эрьзя (мордва делится на две этнические группы — мокша и эрьзя) вообще на деревьях хоронили.

— Как же это?

— В лесу. Если человек умирал зимой или ранней весной, когда земля была еще мерзлая или не было переправы через реки, то покойника в гробу из двух выдолбленных колод подвешивали на деревьях, а позже, когда оттаивала земля, его хоронили в могиле.

Считалось, что души умерших превращаются в птиц и им легче навещать свое прежнее жилище, потому что тело на дереве или специальном помосте. — Ну и вот, значит, — продолжает свой рассказ Спиркина баба Маша. — Оттуда когда шли, кто-нибудь круг чертил скребком или заступом.

— Зачем?

— Чтобы смерть с кладбища за живыми не шла. И так через каждые пять-десять сажен. Когда приходили к дому покойного, на улице большой костер разводили, кругом обносили поминальные блюда, в нем же и жгли пряди волос, состриженных с головы или бороды тех, кто поминает. Бывало, костры разводили даже в доме — через него перешагивали участники поминок, чтобы очиститься от прикосновения смерти, которая, по поверью, приходит вместе с покойными на поминки. Боялись, да. А сейчас что ли не боятся? Был и страх перед добром, ну вещами умершего. Щепки и обрезки досок от гроба отвозили в особое место. Обычно за околицу села, недалеко от дороги, ведущей на кладбище, или на само кладбище. Вместе с щепками от гроба сюда же выбрасывали посуду, из которой обмывали умершего, и сор, выметенный из избы после выноса покойника. Говорили, что человек, нечаянно наступивший на эти вещи, может умереть.

Вастозай

— Говорят, что у мордвы до сих пор есть обычай выбирать заместителя покойника. — Есть, — баба Рая копошится у стола, цедит, разливает молоко по глиняным крынкам. — Вастозай называется. Это обычно кто-нибудь из родственников умершего, более всех похожий на него. Иногда заместителя выбирают еще при жизни. И не только заместителя, но и заместителя его жены или мужа. Если муж или жена покойного живы, то они не садятся за стол с заместителем умершего. Оба лица обязательно посторонние. Им оказывают всяческое почтение: сажают в передний угол на разостланную постель, угощают, выслушивают рассказы об их жизни в потустороннем мире и жизни других умерших родственников, а при прощании падают на колени. На 9-й день, после поминок, едут провожать его душу на кладбище. На могиле раскладывают еду. А с кладбища идут с песнями и весельем. Важными у нас еще считаются поминки на 40-й день. Тогда уж заместителя умершего провожают, мы ходим, плачем: «Теперь более уже к нам не ходи, твой пир уже прошел. Ступай, живи в своем месте! Когда еще будет у нас праздник, тогда милости просим к нам в гости на время праздника. Ну, прощай!» Так по-мордовски. И снова идут на кладбище, по пути заходя в дома родственников. А там опять плачем: «Прадеды, прабабушки, услышьте нас, отряхните с себя земную пыль, приходите к нам на праздник, на ваше имя блины пекли, брагу варили; соберите всех своих родных и приходите; может быть, между вами есть безродные, которых некому пригласить, вы и их возьмите с собой, чтобы и они не остались без праздника. У нас всего вдоволь — всем хватит...» Потом хозяйка дома делает постель: «Вот вам для отдыха место мы приготовили, после обеда отдыхайте тут». Все садятся за стол и начинают есть блины и пить пиво. У нас считается, что умершие становятся ближе к богам. Поэтому каждый раз докучают им разными просьбами, например, о дожде, когда засуха, о даровании детей. Но тут уже плач родственников. Задобрить предков, добиться помощи в делах живых. — А сегодня часто зовут вас?

— Мало, — говорит Спиркина баба Маша. — Щас похороны, тырпыр, быстрей закопать. Не говорят уже, как раньше: «Как умру — приходи ко мне поплакать». Да и мы негодные все стали. Самих уж скоро отпевать пора.

— И никто из дочерей не умеет?

— Ня-я, — отмахивается

она. — Кому охота плакать, есть себя и карябать, милок, скажи? Без всяких ужимок и бравадных смешков мы еще долго говорили о смерти, о том, что все равно придет, усядется на грудь, и самого, что где-то там, за пазухой, смутно угадывается как важное, все равно не успеешь. Сказать, сделать. О рассаде и худой крыше, о внимательном зяте и внучке, которая знает по-мордовски одно слово «тракс» — корова.

А потом они пели. Без причитаний, просто. Тягуче, медленно. Сплетали реки в девичьи косы, бродили лугами, любили, жили, в общем. За два дня в деревне никто не умер. И бабки занимались своими хозяйствами. Я видел летучую мышь в заброшенном доме, доил корову, наблюдал радугу над лесом. Где-то далеко шли грибные дожди.

фото: СЕРГЕЙ ПОДЛЕСНОВ