Двигателем глобализированной экономики объявлен креативный класс — создатели постиндустриальных продуктов и сервисов, приверженцы неограниченной самореализации и космополитичного разнообразия. При этом идеалисты-креативщики, позиционирующие себя нонконформистами, оказались вполне органичной частью неолиберальной модели.

С начала 2000-х годов в описании структуры общества в развитых странах постоянно фигурирует понятие «креативный класс». Наличие такой социальной группы в других государствах стало даже считаться маркером их потенциального вхождения в клуб развитых экономик и даже шире — в клуб стран, освоивших постиндустриальные рецепты глобализации.

Все определения креативного класса подчёркивают, что это люди, которые заняты в нематериальном секторе экономики, добиваются индивидуального успеха, благодаря своему образованию и творческим способностям. Но, прежде всего, для них характерен определённый набор ценностей, среди которых главными являются: личная самореализация, индивидуальные свободы, предпочтение нематериальных благ финансовому успеху и открытость, то есть отказ следовать традиционным моделям жизни и карьеры, ассоциировать себя с определённым государством или нацией и стремление вместо этого свободно самоидентифицироваться и искать своё место в глобализированном мире.

Именно эту группу объявляют ответственной за рост и инновации в постиндустриальной экономике. Утверждают, что креативный класс — это пролетариат «экономики знаний». Но, как мы увидим, креативный класс — это конструкция в первую очередь не экономическая и даже не политическая (как, например, в России, где это понятие тесно связано с политическим противостоянием оппозиции и государства), а скорее отражающая социальную структуру глобализированного мира и ценности глобализации. Которые, как и глобализация сама по себе, на первый взгляд выглядят несущими равенство возможностей и свободу, но, если вглядеться пристально, оказываются всё теми же неолиберальными схемами, просто хорошо замаскированными псевдодемократизмом. Миллионер в кедах, к тому же подаривший миру очередной смартфон, — это, конечно, куда более цивилизованно, чем феодал, увешанный золотом, или людоед-капиталист из романов Драйзера. Новая эпоха требует новых имиджей.

 

Буржуазность плюс богемность

Идея, что в экономике и обществе ключевую роль будут играть не собственники средств производства, появилась уже очень давно. Ещё в 60-е годы Джон Кеннет Гэлбрейт писал, что со временем в корпорациях главным будет не владелец, а «техноструктура» — «целая совокупность учёных, инженеров и техников, специалистов по реализации, рекламе и торговым операциям, экспертов в области отношений с общественностью, лоббистов, адвокатов и людей, хорошо знакомых с особенностями вашингтонского бюрократического аппарата и его деятельности, а также посредников, управляющих, администраторов». Дэниел Белл также указывал на то, что «постиндустриальное общество... предполагает возникновение нового класса, представители которого на политическом уровне выступают в качестве консультантов, экспертов или технократов». При этом Гэлбрейт отметил несколько черт этой группы, которые, как мы увидим, успешно проявились в реальности, — одарённая молодёжь захочет вливаться в ряды техноструктуры лишь при условии ослабления там формальной дисциплины и иерархий; менеджеры техноструктуры отождествляют свою жизнь и работу; задачей техноструктуры является усиление собственной власти и положения в корпорации.

Далее общество стало не просто постиндустриальным, а ещё и информационным и, наконец, «сетевым» (М. Кастельс). Причём, как писал Кас-тельс, «технология не определяет то, каким является общество: она сама является этим обществом». Так же, как, по его мнению, к 2000-м устарела и концепция виртуальной реальности, а на смену ей пришла «реальная виртуальность».

Произошли радикальные трансформации и в сфере потребления. Хотя тот факт, что потребление само по себе есть не покупка товаров, а покупка символов, был обоснован философом Жаном Бодрийяром ещё в 60-е, апофеоз этого «символизма» пришёлся уже на конец века. Потребление стало вопросом стиля и конструирования идентичности. Имидж и его выстраивание через покупку тех или иных товаров стали ключевыми понятиями для описания мотивации спроса потребителей уже в 80-е. Причём имидж стал территорией некой свободы. Как писал социолог Стюарт Ивен, «повседневная культура потребительского капитализма очень бюрократична, в огромных корпорациях человек не видит результат своей работы, она становится бессмысленным действием, у него возникает голод по значимым действиям. Имиджи всегда предлагают, наоборот, свободу».


Креативный, виртуальный, сетевой…

Довольно сложным является вопрос терминологии, так как в зависимости от акцентов эту новую социокультурную группу называют по-разному, и с учётом расстановки этих акцентов можно по-разному рассматривать её границы. Существуют такие варианты, как «глобализированный класс», «виртуальный класс», «богемный класс», «сетевой класс» и др. Тем не менее у всех этих групп, как бы их не определяли, есть общие черты. В частности, эти группы довольно сильно дистанцируют себя от основной массы населения по ряду критериев (а в отношении некоторых из этих групп можно говорить уже не только о дистанцировании, а об агрессивном противопоставлении остальному обществу). В чём-то это повторяет уже сложившиеся исторически и в каком-то смысле традиционные «двойки»: «творческая и техническая интеллигенция» — «простой народ», «контркультурная богема» — «обыватели», «технократы-прогрессисты» — «консервативное большинство» и пр. Однако есть абсолютно новые черты, которые для нас принципиальны в контексте понимания разделяющей линии и даже наметившегося раскола между этой и другими социальными группами в России.


Так началась эпоха «тайных бунтарей» — тех, кто, с одной стороны, оставался встроенным в корпоративные схемы, а с другой — хотел показать, что он «классный» и «крутой» (hip and cool) и что вместо классической буржуазности выбирает модную богемность.

Эта потребность вовсе не взорвала капитализм, а напротив, успешно была превращена в источник новых прибылей, причём «в квадрате»: с одной стороны, глобализированный капитализм встроил «тайных бунтарей» в свои корпорации (если больше прибыли приносят не те, кто ходит в офис в костюме, а те, кто ходит в рваных джинсах, то правилом надо объявить последнее), а с другой — возник огромный спрос на «маркетинг освобождения», товары с атрибутами контркультуры. С этого момента, если внимательно проанализировать наиболее успешные рекламные кампании транснациональных корпораций, можно убедиться: они пропагандировали отнюдь не буржуазный конформизм, а напротив, идею «стать самим собой», выделиться из толпы, подчеркнуть свою индивидуальность и отличие от других.

Именно это слияние богемных и буржуазных ценностей породило креативный класс. Ричард Флорида (автор термина «креативный класс») писал, что «мы не просто совместили эти категории, нам удалось полностью превзойти их, так что они утратили всякий смысл. Под влиянием креативного этоса мы сочетаем работу и образ жизни, конструируя свою творческую идентичность».


Ричард Флорида — американский экономист, профессор Школы менеджмента имени Джозефа Ротмана в Университете Торонто. Автор теории креативного класса, которую изложил в 2002 году в книге «Креативный класс: люди, которые меняют будущее» (оригинальное название: The Rise of The Creative Class and How It's Transforming Work, Leisure, Community and Everyday Life). Основная идея Флориды состояла в том, что успешное экономическое развитие сегодня невозможно без создания комфортных и привлекательных условий для креативных работников. Эти условия включают в себя предельные индивидуальные свободы, разнообразие и открытость. Согласно Флориде, уровень технических инноваций выше в тех городах, где среди населения больше процент творческой богемы и секс-меньшинств.

В 2000-е Флорида консультировал администрации городов, находившихся в экономической депрессии, и утверждал, что некоторые города спасти уже нельзя: «Мы должны позволить исчезнуть тем вещам и стилю жизни, которые устарели, и начать строить новую экономику, основанную на новой географии».

Однако в 2013 году Флорида в журнале The Atlantic признал, что территориальная «кластеризация талантов» приводит к росту неравенства в американском обществе и не позволяет повысить благосостояние других социальных групп помимо самого креативного класса.


К креативному классу сам Флорида относил огромное число своих сограждан — до 30% всех работающих американцев: «Ядро креативного класса составляют люди, занятые в научной и технической сфере, архитектуре, дизайне, образовании, искусстве, музыке и индустрии развлечений, чья экономическая функция заключается в создании новых идей, новых технологий и нового креативного содержания. Помимо ядра, креативный класс включает также обширную группу креативных специалистов, работающих в бизнесе и финансах, праве, здравоохранении и смежных областях деятельности. Эти люди занимаются решением сложных задач, для чего требуется значительная независимость мышления и высокий уровень образования и человеческого капитала». Однако выразителем главного признака креативного класса — «креативного этоса» — является его ядро.

Идея, что любого, кто «зарабатывает деньги, проектируя и создавая что-то новое, и делает это с большей степенью автономии и гибкости», надо относить к какому-то отдельному классу, на первый взгляд довольно странная. На протяжении всей истории человечества кто-то постоянно создавал что-то новое. И такие люди всегда пользовались относительной свободой и привилегиями. Также вряд ли можно считать отличительным признаком и желание разносторонней и полноценной профессиональной жизни: «Мы хотим не только приличной оплаты своего труда и навыков, но и возможности учиться и развиваться, влиять на содержание своей работы, контролировать свой график и выражать себя как личность посредством профессиональной деятельности». Это же скажет любой профессионал, занятый любимым делом. Что же всё-таки является ключевым?

Три главные ценности креативного класса, по Флориде, — это индивидуальность, меритократия и открытость (понимаемая как разнообразие).

Индивидуальность в данном случае понимается как то, что «они не желают подчиняться инструкциям со стороны организаций и институтов и сопротивляются традиционным групповым нормам», и то, что «несогласие с организационными нормами можно считать новым общепринятым принципом. Представители креативного класса делают попытки создать индивидуальную тождественность, отражающую их личный творческий потенциал».

Меритократия — это примат личных качеств и успехов и оценка человека по этим успехам. «Креативный класс образуют люди амбициозные, для которых важен профессиональный рост, обеспеченный собственными усилиями и способностями». При этом важно отметить, что креативные меритократы вроде бы против кастового общества, но, по сути, создают его: когда ключевым фактором являются личные заслуги, за кадром остаются социальные условия их возникновения. Мало родиться умным и способным — нужно иметь возможность получить образование, иметь доступ к культурным ценностям и социальным лифтам. Но это уже вопросы не «индивидуальности», а государственного устройства, которые людей, ориентированных на личные успехи, волнуют весьма мало.

И, наконец, открытость. «К талантам не применимы классификации по признаку расы, этнической принадлежности, пола, сексуальной ориентации или внешности».

Флорида отчетливо понимал, что речь идёт вовсе не о профессиональном креативе. Совершенно неслучайно он приводит данные исследований ценностей благополучных западных стран, где намечался всё больший крен в сторону ценностей самовыражения. Но и ценности самовыражения лишь вершина айсберга. В 2000-х в книге «Творцы культуры» социолог Пол X. Рэй и психолог Рут Андерсон так описали эту наиболее сильно влияющую на современную культуру социальную группу: им не свойственна приверженность ни «традиционным», ни, условно говоря, «современным» ценностям. Как правило, они занимают активную общественную позицию по важным для себя вопросам, выступают в защиту окружающей среды и гендерного равноправия. Многие из них имеют серьёзные духовные интересы, отказываясь при этом от общепринятых религиозных представлений. Членам этой группы в большей степени, чем другим, свойственны эклектичные вкусы, забота о саморазвитии и межличностных связях, потребность в путешествиях и экзотических впечатлениях, а также склонность не считать себя «материалистами в финансовом смысле».

Можно добавить и то, что открытость подразумевает постоянную непривязанность ни к чему и готовность к так называемым «ненаправленным переменам» — термин Зигмунта Баумана из его работы Liquid Modernity («Текучая современность»). Изменения не являются более мостиком между какими-то постоянными этапами или состояниями. Эпоха перемен становится бесконечной. В итоге рекомендуемая жизненная стратегия — flexibility (гибкость, эластичность) — и подозрение ко всем долговременным обязанностям. «Рекомендуется не принимать долгосрочных обязательств, потому что они будут ограничивать новые шансы, новые возможности, которые неизбежно появятся в будущем. Поэтому наиболее честно было бы раскрыть flexibility как непроявление лояльности к чему-либо, какому-либо способу жизни, какой-либо идее, так как и идеи тоже изменяются из года в год, — нужно быть открытым и не закрывать ни одной опции выбора, которые вы должны делать», — это также одно из важнейших кредо креативного класса. В социальном поведении это выражается в так называемых «ослабленных связях», когда человек поддерживает массу контактов в «мерцающем режиме» в отличие от прошлого, когда он имел устоявшийся круг семьи, друзей и коллег, неизменный практически на протяжении всей жизни. Как мы увидим ниже, практическая реализация этого тренда самым тесным образом связана с развитием и распространением ИТ-технологий.

 

Виртуальный класс и его этика

Понятие «креативный класс» появилось параллельно с превращением интернет-пространства в неотъемлемую часть жизни. Креативный класс поэтому очень часто ассоциируют с понятиями «сетевого» или «виртуального» класса, тех людей, чья повседневная жизнь во многом формируется практиками постоянного присутствия IТ-технологий.

В результате изменились и социальные нормы, стандарты «нормального поведения»: теперь считается вполне обыденной постоянная публичная демонстрация своих мыслей (ЖЖ-дневники), своей повседневной жизни, использование обсценной лексики в практике интернет-комментирования и т.п. И, как в общем случае с культурным нарциссизмом, ключевым является тот факт, что интернет-среда способствует созданию иллюзии о себе — как у самого себя, так и у других. Безграничное пространство самореализации создаёт у обитателей виртуальной среды иллюзию если не всемогущества, то превосходства над традиционными общественными институтами.

Интернет-пространство неявно транслирует идеи некой неограниченной свободы. Интернет — ризоморфная среда (ризома — структура, не имеющая центра и иерархии, понятие философии постмодерна, фиксирующее принципиально внеструктурный и нелинейный способ организации целостности), там невозможен централизованный контроль, и логика интернет-среды, как и логика ризомы, противостоит неизменным линейным структурам. Сетевая самоорганизация и свобода от государства, идея равенства и прямой демократии, поддержка разнообразия и уникальности «вшиты» в саму логику интернета.

Заметим, что все эти ценности абсолютно коррелируют с описанными выше ценностями креативного класса. Несомненно, креативный класс и виртуальный класс — во многом совпадающие множества. Однако, на наш взгляд, понятие «виртуальный класс» всё же шире. Поскольку то же участие в социальных сетях и присутствие в интернете сегодня гораздо более распространено, чем принадлежность к креативному классу даже в самом широком определении.

С протестными акциями в череде цветных революций также скорее можно связать именно виртуальный класс, поскольку как раз с помощью интернета сегодня реализуется запрос на коллективное участие в деятельности, которую люди воспринимают как значимую и имеющую позитивную цель. В современном обществе компьютерные и видеоигры и виртуальная социальная активность удовлетворяют те базовые человеческие потребности, которые нынешний реальный мир не в состоянии удовлетворить. Эти среды дают людям то, что не даёт реальность: учат, вдохновляют, увлекают. И главное — обеспечивают игрокам возможность чувствовать свою причастность к «чему-то большему, чем мы сами», к определённой миссии. Важной частью интернет-культуры является Fun-культура, конструирование среды всеобщего удовольствия и свободы. Fun-мотивация, game-мотивация приходят на смену тяжеловесным и «тоталитарным» мотивациям политических, религиозных и прочих идеологических конструктов. Жизнь как развлечение, драйв и удовольствие. Виртуальные сообщества готовы идти за своими лидерами, при этом все участники убеждены, что действуют добровольно, сами выбрали лидеров и сами их контролируют. В социальных сетях и виртуальных сообществах человек привыкает постоянно выражать своё мнение по всем вопросам. Это само по себе создаёт иллюзию того, что у тебя есть голос, этот голос может быть услышан, что ты можешь совершать поступки и получать результат.


Новая социальность

Виртуальное общение, игры, социальные сети и другие Web 2.0-технологии к середине 2000-х сформировали такое явление, как «новая социальность», или «новая коллективность». В отличие от социальных диагнозов 1990‑х, люди (в собственном сознании) больше не атомизированы и не разобщены, напротив, они видят себя как большую единую семью со своими виртуальными единомышленниками. Они уже привыкли, в отличие от ТВ-поколения, к интерактивной среде — они сами создают контент в интернете, публикуют свои тексты, мнения, видео. Интернет после 2004 года, когда произошёл бум технологий Web 2.0, стал не просто полем для самореализации миллионов, а ещё и «мультипликатором нарциссизма». «Web 2.0 и культурный нарциссизм работают как вошедшая в резонанс самораскручиваемая система — нарциссы-индивидуумы ищут способы «продвигать» себя в Сети, а интернет-сайты провоцируют на нарциссическое поведение даже самых скромных», — пишут американские исследователи Джин Твенгл и У. Кит Кэмпбелл в работе «Эпидемия нарциссизма» (The Narcissism Epidemic, 2009). Как подмечает американская журналистка Лакшми Чодри, успех технологий Web 2.0 — это капитализация потребности быть знаменитым и обожаемым и более всего — потребности быть на виду.


Именно «виртуальным средним классом» назвал протестно настроенных граждан в Индии известный американский журналист Томас Фридман в своей статье в New York Times весной 2013 года. Он пришёл к выводу, что протестная активность никак не связана с уровнем доходов, а определяется лишь «виртуализированностью» — тем, какое количество времени человек привык проводить в социальных сетях и со своим мобильным гаджетом. «Сегодня даже люди с доходом несколько долларов в день имеют доступ к технологиям и к образованию (с помощью интернета), в то время как раньше такие возможности ассоциировались только со средним классом», — пишет Фридман. Его вывод: людям больше не нужно экономически быть средним классом, чтобы «иметь инструменты, образование и сознание среднего класса», запрос на гражданские права и свободы и диалог с властью.

Об этом говорят, кстати, и сами российские оппозиционеры. Так, депутат Илья Пономарёв предлагает в качестве движущей силы современных экономических и политических процессов рассматривать «информационный класс», и, по его оценке, в России его численность — около 20%. Он считает ключевым критерием для его определения не уровень потребления, а ценности. «Для них капитал или собственность, которую можно передать по наследству, — вовсе не главная ценность, их интересует распределение знаний, им важнее дать детям хорошее образование, чтобы те смогли эффективно встроиться в цепочку информационного производства», — говорит он. Главной же ценностью этого класса в России он назвал не политические или гуманитарные права, а самореализацию, а главным запросом — запрос не на демократию, а на «нормальную жизнь».

 

Структура креативного класса в России: подгруппы

В России на основе определений креативного и виртуального классов можно выделить несколько подгрупп. Ключевыми следует считать: городской богемно-креативный класс, городских офисных работников в непроизводственном секторе, ИКТ-сектор и «глобализированных» российских сотрудников международных ТНК, «интернет-поколение» молодёжи.

У каждой из них можно найти черты креативного и виртуального класса, но есть и особенности. При этом все они отчётливо позиционируют себя как прослойку, не относящуюся к некому пассивному и консервативному российскому обывательскому большинству с «диваном и телевизором», «помидорами на даче» и т.п. Отдельно важно подчеркнуть, что в отличие от западных стран научная (за исключением гуманитарных наук) и техническая интеллигенция (за исключением ИТ-сектора) в России в большинстве своём не вошла в российский креативный класс, оставшись в массе носителем более традиционных ценностей. Это связано с тем, что резкое «проседание» и маргинализация (в плане доходов) науки и производственного сектора в 90-е годы, во-первых, не позволили учёным, инженерам и работникам других «непрестижных» на тот момент специальностей сделать стилем своей жизни имиджевое потребление, во-вторых, сформировали у многих из них отторжение либеральных ценностей, с которыми тесно связано мировоззрение креативного класса, а в-третьих, привели к «вымыванию» из этой среды тех, кто предпочёл уйти в более престижные и высокооплачиваемые профессии, имиджево связанные с «модной креативностью».

а) Богемно-креативный класс. Для этой группы характерна занятость в непроизводственной гуманитарной сфере и ключевое значение в профессиональной и повседневной жизни приобретает фактор стиля. Это люди из сферы интертеймента (развлечений), культуры и образования; из сфер бизнеса, связанных с разработкой и продвижением стиля, — это отдельные виды менеджмента, маркетинг, реклама, пиар, дизайн, коммуникации (в том числе и ИТ-сектор); люди свободных творческих профессий (писатели, художники, журналисты).

«Среда богемного класса» — это город постмодерна. Как отмечают западные исследователи, типичным пространством, привлекательным для богемных креативщиков, являются такие помещения (офисы, кафе, клубы и т.п.), где современный дизайн «надстроен» на исторические конструкции. Лицо креативного квартала в любом городе мира — это исторические здания или старые индустриальные корпуса, превращённые в модные лофты.

Стиль богемно-креативных групп может быть любым, но есть только один запрет: это запрет на серьёзность. Всерьёз смотреть на что-либо — показатель стилевой отсталости. Поэтому доминирующий стиль — это эклектика и Fun-культура, то есть культура стёба, десакрализации и тотальной иронии. «Духовная среда» такого социума — это философия «нью-эйдж», то есть микс традиционной религиозности или атеизма с увлечением восточными и языческими духовными практиками в адаптированном модном варианте. Единственное, что имеет право в этой среде на серьёзное рассмотрение, — это понятие свободы, в первую очередь свободы от любых запретов, налагаемых традиционными институтами, и свободы от обязательств перед этими институтами (то есть существует ответственность и долг заботиться, например, о бродячих животных, но нет долга перед государством).


Они говорят государству: «Нет»

Глава Росмолодёжи и бывший лидер движения «Наши» Василий Якеменко в интервью «Ленте.ру» в январе 2012 года так говорил о причинах протестных митингов: «Произошедшие события — это не только недовольство выборами, это часть мировой моды на протест. Протестуют везде. А желание самореализоваться — это самый актуальный мировой тренд на сегодня. Социальные сети приучили людей находиться в центре внимания. На первом уровне это требует регулярного обновления аккаунта, на втором — желания влиять на происходящее. То, что произошло в декабре, это часть большого, сложного процесса смены культур. Пришло поколение людей, которые живут в другом темпе, которые привыкли к неограниченной свободе в сетях, к быстрой обратной связи, привыкли самореализовываться быстро, пусть и на уровне полученных лайков и ретвитов. И вот это поколение, глядя на тех, кто сейчас доминирует в политике, говорит им всем: «Нет».


Идеальное государство для такой группы — это десакрализованное «государство-сервис», поставляющее лишь услуги гражданам. Всё, связанное с государством, если оно имеет оттенок ценности, большей чем отдельная личность, — будь то символика, территориальная целостность, институты и т.п., — воспринимается как тоталитарные конструкции и источник насилия.

б) Офисные работники. «Офисный класс» в России — это наёмные работники-профессионалы. Однако взгляд на жизнь такого среднестатистического обитателя офиса часто весьма далёк от оптимизма. Мало кто «горит на работе», осмысленный и творческий труд — удел немногих. Потребление сегодня уже не заполняет этот дефицит смысла. В книге «Потреблятство. Болезнь, угрожающая миру» в 2001 году описывались выводы исследователя Майкла Лернера, трудившегося в «стрессовой клинике» для работающих семей в Окленде, штат Калифорния. Вместе со своими коллегами Лернер изначально «предполагал, что большинство американцев действуют в первую очередь исходя из эгоистических материальных интересов. Так что мы были удивлены, что эти обыкновенные американцы часто испытывали больший стресс оттого, что они попусту тратили свою жизнь, выполняя бесполезную работу, чем от ощущения, что они зарабатывают недостаточно денег». «Мы обнаружили, что люди со средним уровнем доходов глубоко несчастливы, потому что они жаждут служить общественному благу, вкладывать куда-нибудь свои таланты и энергию, но считают, что та работа, которая у них есть, почти не даёт им такой возможности, — пишет Лернер. — И зачастую они начинают требовать повышения зарплаты в качестве компенсации за жизнь, которая, в противном случае, ощущается как бесполезная и пустая».

Ничем не лучше ситуация в 2000-е была и в России, хотя с материальной точки зрения именно российский средний класс был объектом и субъектом потребительского бума.

Характерная черта этих людей — внешняя лояльность работодателям и властям и постоянное внутреннее недовольство теми и другими, а также ощущение дефицита смыслов в окружающей жизни. Сегодня именно в виртуально-протестную активность канализируются запросы на самореализацию и осмысленность жизни. Что также усиливается объективным фактором — неспособностью государства дать внятные ответы на многие реальные претензии граждан.

Такие социальные группы поддерживают уровень протестной активности, если она ассоциативно связана с неким «освобождением» и «бескорыстием». Сетевой альтруизм — одна из характерных черт виртуального класса. Выразители идеи «независимости киберпространства» культивируют freedom не только в значении свободы (мнения), но и в значении бесплатности (распространяемого продукта). Популярным становится тот, кто декларирует бескорыстный интерес. Демонстрируемое бескорыстие используется как антитеза реальному миру, где государственные, общественные институты и корпорации «погрязли в самообогащении» и управляют людьми посредством обмана.

Также представители офисного класса часто ориентируются на стилистику, задаваемую менее скованной рамками корпоративных правил группой богемного класса. Типичный пример такого поведения — демонстративно контркультурный стиль одежды и поведения в нерабочее время при жёстком соблюдении правил дресс-кода и общения в офисе (неслучайна, например, популярность группы «Ленинград» именно среди этой прослойки), рассматривание интернета как «отдушины свободы и Fun» (довольно большую часть корпоративного траффика электронной почты сегодня составляют пересылаемые друг другу ссылки на «фотожабы», антиофисные шутки и т.п.).


Особо опасные клерки

Многие помнят, как в 2008 году в интернете появилась запись якобы с камеры видеонаблюдения некоего офиса, где сотрудник внезапно начинает громить оргтехнику, кидаться на сослуживцев и охранников. Ролик «Бунт одного менеджера» посмотрели миллионы пользователей, однако после выхода на экраны фильма Тимура Бекмамбетова «Особо опасен» выяснилось, что это вовсе не документальное видео, а часть рекламной кампании фильма. Комментарий режиссёра: «Я думаю, что изображённый мной протест отчасти серьёзен и даже реален в том смысле, что российское общество может пережить нечто подобное. Не в ближайшем будущем, а вообще… В последние годы, после дефолта, образовался класс, который уничижительно называют клерками. Они работают в офисах, получают зарплату, берут кредит на покупку квартиры, машины. Многих из них окружает рутина, они занимаются нелюбимой работой… В этой истории бешенства офисного работника люди узнают глубинную правду — себя, свои подавленные желания, инстинкты свободы».


Для обычных офисных работников в большей степени характерно поверхностное следование стилистике креативного в российском понимании. Исключением является ряд секторов, которые мы отнесли к богемному классу, — там установки креативного класса разделяются полностью, а стилистика может существовать официально и в ряде случаев является даже обязательной (дизайн офисов, стиль одежды, аксессуаров и т.п.). Также исключением являются две корпоративные группы, которые мы описываем ниже.

в) ИКТ-сектор. Отдельной важной подгруппой креативного класса в России являются работники ИКТ-сферы. Информационная среда привлекательна не только как возможность пользоваться её продуктами и интернет-пространством. Но и как отрасль. ИТ-сфере как «самой креативной сфере» сегодня придан ореол не только движущей силы экономики («постиндустриальный мир», «инновации» и т.п.), но и морального идеала. Миллионы молодых людей во всем мире искренне верят, что миссия таких компаний как Google, Apple и т.д. — не просто технический прогресс, а ещё и создание нового справедливого мира. В России эта установка усиливается, накладываясь ещё и на «ориентацию на западную цивилизованность». Особенно престижно работать в офисе международных ИКТ-компаний в России именно потому, что это означает одновременную причастность не только к западной (понимаемой как более цивилизованная) культуре бизнеса вообще, но и к самой передовой его части как в техническом, так и ценностном отношении.

О тотальной лжи этого мифа пишет Славой Жижек в своей статье «Никто не должен быть отвратительным». Эффект того, что всё прогрессивное основано на принципах сетевого сотрудничества, создают личности-герои передовой ИТ-отрасли. Славой Жижек называет руководство Google, IBM, Intel, eBay — «либеральными коммунистами». Главное в их идеологии — это быть smart («умным», «расторопным»). «Быть расторопным означает быть динамичным и номадичным, быть против централизованной бюрократии; верить в диалог и кооперацию — типа против центральной власти, в гибкость — типа против однообразной работы, в культуру и знание — типа против индустриального производства, в спонтанное взаимодействие и аутопойезис — типа против застылой иерархии». Жижек мастерски показывает, что такие прекраснодушные инициативы, как благотворительность, борьба с бедностью, фонды в защиту экологии, социальная ответственность и борьба за равные права для всех, прекрасно сочетаются с выводом производств в страны третьего мира, где люди трудятся в нечеловеческих условиях. А главное — и это роднит идеологию «умной отрасли» со всей виртуальной коллаборативностью — вместо системных решений, выявляющих, в чём источник проблемы и какова стратегия реальных изменений, предлагаются широкие одноразовые жесты. Вместо последовательного изменения положения бедствующих стран там проводятся красивые акции по борьбе с голодом и дискриминацией. Также и сетевая активность часто оказывается одноразовым флэшмобом.

Но миф продолжает работать. Эта группа противопоставляет себя скучному официозу традиционного государства и традиционным бизнес-практикам.

г) «Интернет-поколение» молодёжи. С учётом современной распространённости новых форматов коммуникаций молодёжь становится сегодня частью «виртуального класса» почти автоматически, если речь не идёт о маргинально бедных её слоях или о депрессивных населённых пунктах, где нет возможности быть владельцем современного компьютера, смартфона и других гаджетов. Однако как, в частности, показывают данные исследования Института социологии РАН и Фонда Эберта «Бедность и неравенства в современной России: 10 лет спустя» (2013 г.), даже среди бедных в последнее время заметно выросла распространённость таких предметов, как компьютер или цифровая видеотехника. Рекордсменом же прироста распространённости выступил мобильный телефон, который стал сегодня нормой жизни даже в самых малообеспеченных слоях россиян.

Молодёжь, которая фактически непрерывно находится онлайн, разделяет многие ценности виртуального класса. Для нас также особенно важно, что интернет диктует сегодня и сами форматы общения. Так, коммуникация в сетевом информационном пространстве во многом имеет образный характер — и вопрос не в том, что сообщения, например, в блогах или твиттере — текстовые. Налицо тенденция к сокращению среднего размера текстовых сообщений-месседжей, в сущности, они должны отражать лишь мгновенную эмоциональную реакцию пользователя.

Мгновенный эмоциональный отклик, на который нацелен в большей части контент интернета и его формат, снижает шансы на рациональное, осознанное построение цельной картины происходящего и осознания индивидом своего места в нём. С эмоциями тесно связан и сам феномен социальных сетей. Они позволили каждому не просто «получить 5 минут славы», а получить неограниченный прямой эфир для саморепрезентации, которая часто завязана на самые простые реакции — понравиться другим и оценить этих других. В сети человек присоединяется к тем группам и сообществам, где находит единомышленников. Исследователи виртуальных пространств — например, таких как многопользовательские игры, отмечают, что эти среды демонстрируют нам более сильную социальную коммуникацию, чем реальная жизнь. Там легче получить позитивные эмоции, известные как «просоциальные эмоции» (pro-social emotions). Под этим термином понимаются положительные эмоции, направленные на «другого»: любовь, сочувствие, восхищение, преданность и т.д. Виртуальные сообщества создают иллюзию родства, восприятия партнёров, как находящихся в одной лодке, «нас» в отличие от «них».

Хотя интернет создавался при участии военных структур, эта среда изначально воспринималась как анархо-либертарианская, то есть такая, где не подавлялась свобода мысли и каждый мог: а) найти себе трибуну для самовыражения и б) найти единомышленников и свободно делиться с ними любой информацией. Интернет и сейчас противопоставляется тоталитарной и коррумпированной реальности как «пространство свободы».

 

Кто объявлен некреативным?

В России возникла ситуация, когда группы, которые на Западе только в силу своей профессиональной принадлежности были бы отнесены к креативному классу, напротив, не причисляются к нему. Это только подчеркивает указанный нами факт — вовсе не тип деятельности, а стиль жизни и ценностные ориентации в данном случае являются ключевым параметром определения «своих» и «чужих». Представим себе условного российского инженера, живущего не в столице. Допустим, он проектирует двигатели, любит свою работу, где у него вполне дружный коллектив. Никто не будет увольнять его, если ему иногда нужно позже прийти или раньше уйти. Он не собирается искать каждые три года более интересный проект в другой фирме. Не собирается и покидать свой город, потому что хочет быть рядом с семьей и родными. И хотя он чувствует себя при этом вполне свободным человеком, разумеется, он никогда не будет признан относящимся к креативному классу в вышеуказанном понимании. В то же время любой житель Москвы, подвизающийся на ниве какой-нибудь информационной активности и, возможно, вовсе ничего реально и не создающий, но живущий в указанной стилистике, очевидно, таким креативным классом объявлен как раз будет.

Это особенность именно России. Сам автор теории креативного класса, как мы видели, относил к нему в первую очередь всё-таки технических и научных специалистов. В России креативным классом «самоназвалась» несколько другая группа. Политолог Борис Кагарлицкий в статье «Загадка креативного класса» так описывал особенности этой социально-культурной группы в России: «Пелевин в одном из своих романов употребил понятие «информационного сомелье». Этот специалист не создаёт идей или теорий, не создаёт новых событий, он лишь подбирает и раскладывает их должным образом». Важна и такая деталь — креативный класс считает себя лучшей частью общества. Он видит себя как smart-класс, достойный лучшего. Потому что он, как это ему представляется, — образованнее (умеет практически применить свои знания в отличие от маргинальных учёных-теоретиков), свободнее (отринул ненужные предрассудки и традиции), моральнее (потому что он выступает за «честность и открытость» во всём), бескорыстнее (потому что готов к участию в волонтерских проектах) и способен генерировать новое (новое — это некие «новые интересные проекты»). Кагарлицкий пишет: «Креативному классу все должны, в том числе и буржуазия. Все слои и группы общества должны преклониться перед его креативностью, а буржуазия должна ещё и заплатить. Причём она в самом деле платит. И очень щедро». С точки зрения Кагарлицкого, мнения этого класса о себе как творце весьма иллюзорны, а основной деятельностью является как раз потребление: «Их политэкономическая функция — потреблять, задавая более широким массам того же среднего класса и тиражируя потребительские модели, тренды, образцы, культурные нормы», «главное «производство» креативного класса это его собственный образ жизни, его вкусы, пристрастия и развлечения».

Трудно согласиться с тезисом об «эстетизации потребления» как главной практике этой группы. Как видно из анализа «постиндустриальных ценностей», которые являются важнейшим из признаков креативного класса в глобализированном масштабе, именно он является проводником и определённого мировоззрения.

 

Что «присваивает» креативный класс?

В традиции выделения в обществе определённых классов часто присутствует критерий того, что и в каких формах данный класс присваивает в материальном смысле. Сегодня имеет место ситуация, когда креативный класс (или, по крайней мере, его активное ядро) выдвигает требование об обязательных гарантиях его образа жизни как условия творчества и прогресса вообще. Фактически это присвоение права на создание будущего в социальном и техническом смысле. То есть право на «конструирование прогресса» даётся только разделяющим «постматериальные ценности».

И линия разрыва между этим классом и другими частями общества состоит только на первый взгляд в некой повышенной готовности к протестной активности, в чём его часто обвиняют из консервативно-патриотического лагеря, называя проводником «дестабилизации». Если мы хотим понять, какие социальные процессы в течение последних десятилетий привели к формированию этой группы, то нужно постараться увидеть проблему куда более глубокую, чем самоидентификация условного офисного работника из «креативного» сектора и его намерения принять или не принять участие в каком-нибудь митинге.

Проблема заключается в том, что само понятие развития, интенции творчества и социального конструирования были в какой-то момент успешно канализированы машиной глобализированного капитализма в безопасное для неё русло, (то есть встроены в её схемы, «кооптированы»). Но этот этап, когда условному рекламщику или пиарщику для ощущения себя свободным и успешным достаточно было гулять по своему офису в майке с портретом Че, сегодня подходит к концу. Для канализации естественного стремления к развитию и творчеству используются «фантики» уже не только креативной самореализации — это и модный экологизм, и волонтерство, и борьба за права различных меньшинств, и принадлежность к виртуальным сообществам. Все эти симулякры «малых дел», «малых свобод» и «малых справедливостей», с одной стороны, действительно позволяют вовлекать креативный класс в определённые политические акции, но, с другой стороны, делают его совершенно стерильным с точки зрения реализации по-настоящему масштабных (а потому неизбежно мобилизационных) проектов развития.

Вопрос ведь не в том, какой модный офис и экологически чистый пригород надо предоставить молодым и образованным, чтобы они там придумали новую версию очередного айфона, а также могли раз в году посетить честные выборы. Как писал Ричард Флорида, человек из 50-х, попав на машине времени в наши дни, спросил бы нас не про то, чем айфон отличается от телефонной трубки 50-летней давности. Он спросил бы: «Почему мы ещё не покорили космос?» или «А где же роботы?» Ответ Флориды таков: да, роботов и космоса нет, но зато мы ходим в офисы без галстуков, меняем работу и место жительства, когда захотим, «один и тот же человек может быть одновременно писателем, исследователем, консультантом, велосипедистом, скалолазом, любителем электроники, этнической музыки, эйсид-джаза, поваром-любителем, поклонником хороших вин или владельцем мини-пивоварни». И вообще у нас «изменчивость и неопределённость становятся нормой жизни». Это было написано в 2002 году. Сегодня, спустя 10 лет, мы видим, что всё это благолепие происходит на фоне растущей власти ТНК, по своему влиянию уже не уступающих национальным государствам (но тоталитарны, по определению, разумеется, лишь последние!), повсеместного увеличения неравенства (хотя миллиардеры теперь демократично носят недорогие джинсы) и закрытия социальных лифтов. Вместо роботов, покорения космоса и общества социальной справедливости и равных возможностей у нас возникают новые кастовые структуры. И то, что некоторые в них имеют (пока ещё) возможность в симпатичном интерьере из экологических материалов монтировать рекламные ролики под звуки эйсид-джаза, не снимает вопроса об отказе от по-настоящему масштабного прогресса.

Именно ценностные трансформации стали в итоге признаком эпохи, когда на сцену вышел креативный класс. Они стали водоразделом между креативным классом и остальным обществом. И здесь очень важно понять главный, хотя и скрытый тезис «теории креативности». Вы можете заниматься творческим трудом, любить свою работу и желать полноценного отдыха только при условии, что оборвёте связи с традициями и иерархиями, со своей страной как национальным государством и вообще «Родиной», примете постконвенциональную мораль, откажетесь от чётких этических стандартов, базирующихся на этих самых традициях и исторической преемственности. Креативный класс предельно «номадичен» — это проявляется, в частности, в готовности сменить место и даже страну проживания ради интересного проекта, более привлекательных или просто новых условий жизни и т.д.

Ключевым для нас является факт связки между этим мировоззрением и самой идеей создания нового. То есть вы в этой парадигме (и как личность, и как государство) будете объявлены априори неспособными к строительству будущего, если не занимаетесь деконструкцией традиционных принципов и институтов. Вот пример такой логики: «Культурное многообразие, индифферентность относительно типа собственности, уважение к половой ориентации должно быть естественным фоном в экономике знаний. Эксперименты со знаниями, нравится нам это или нет, уже неотделимы от экспериментов с деньгами, культурной и даже половой идентификацией. И дело тут не в толерантности. Смысл в создании условий для конкуренции перфекционистов — тех, кто ради своих идей готов пробовать самые разные жизненные обстоятельства. И пусть пробуют, не сильно-то они кому-то и мешают, если разобраться. А иначе не будет никакой модернизации, последовательно возродим Госплан и не более» (Игорь Реморенко, «Время сложных решений», Сноб.ру).

Но действительно ли быть способным к созданию нового — это в обязательном порядке «девиационный» сценарий? Думается, здесь есть путаница в терминологии. Бунтари, «визионеры», люди, способные к масштабным мечтам и желающие не просто «самореализации», а участия в проектах по созданию новой социальной реальности, как раз не удовлетворятся экспериментами «с деньгами, культурной и даже половой идентификацией». Более того, возвращаясь к вопросам о роботах и освоении космоса, именно потому их и нет, что вся энергия уже не одного поколения выпускается в свисток иллюзорной креативности с обязательным придатком в виде «посттрадиционных ценностей».

 

Итоги креативной революции: рост неравенства

Когда дискуссия о креативном классе ведётся в России, она неизбежно попадает в сегодняшний политический контекст, креативный класс автоматически ассоциируется с «болотной оппозицией», и в результате любая его критика воспринимается как критика оппозиции с сопутствующим букетом смыслов.

Между тем в США, на родине теории «креативности», уже в середине нулевых годов, спустя пару лет после триумфального распространения идеи креативного прогресса, появились весьма серьёзные экономические аргументы, оспаривающие её пользу для американской экономики и общества. А недавно и сам Ричард Флорида признал — появление креативного класса стало символом социального и территориального дисбаланса в США.

Противники теории креативности выступают в США не с абстрактной критикой. Дело в том, что в период экономического спада многие американские города пытались найти рецепт улучшения ситуации и, вняв веяниям новой моды, сделали ставку на превращение в cool cities — то есть на создание городской инфраструктуры, привлекательной для креативного класса. Эта инфраструктура включает в себя офисы, клубы и кафе, расположенные в переделанных исторических зданиях, дизайнерские рестораны, множество псевдодемократичных элементов — велосипедные дорожки, размещение на улицах и в парках арт-объектов современного искусства и другие детали, подчёркивающие доступность этой среды для каждого независимо от его достатка. Отдельным элементом этой инфраструктуры является демонстрация толерантности к секс-меньшинствам.

Создав подобную среду, как предполагалось, город может привлечь к себе тех самых креативных работников, а за ними должны подтянуться и характерные для подобного кластера виды бизнеса, и экономика города пойдёт вверх. Как отмечает критик креативной урбанизации профессор Чепменского университета Джоэл Коткин, идея выглядела привлекательной потому, что на первый взгляд она казалась абсолютно противоположной вызывающей всеобщее раздражение схеме, в которой основными выгодоприобретателями в экономике оказываются финансовые корпорации с Уолл-стрит и прочие «жирные коты». Однако, как мы увидим, идея креативного класса не только не противоречит радикальным неолиберальным принципам, а напротив, на практике оборачивается именно их реализацией.

Сам Ричард Флорида в своих интервью в конце нулевых уже высказывал мысль, что «мы не можем предотвратить упадок некоторых городов» и что «мы должны помочь их жителям стать мобильными и переехать туда, где больше возможностей». На что один из его критиков в The American Prospect в 2009 году остроумно заметил, обращаясь к аудитории, которая тратила время и деньги на лекции Флориды о том, как сделать свои города «креативными»: «Ну что, жители «Ржавого пояса» (англ. Rust belt — индустриальные районы Среднего Запада и Восточного побережья США. — Прим. авт.), вы всё поняли? Пакуйте чемоданы. И, да, спасибо за чек».

То есть демократичная идея, гласящая, что «экономика знаний и креативности» ознаменует всеобщий экономический подъём, уже была поставлена под сомнение. Факты тоже говорят сами за себя. Даже если рассмотреть такие «оазисы креативности», как Нью-Йорк или Сан-Франциско, рост в них «креативных кластеров», популяции креативного класса и экономики high-end-сервисов идёт параллельно с упадком среднего класса и углубляющейся поляризацией между богатыми и бедными. Именно в этих городах самый высокий процент бедных по сравнению с другими мегаполисами США, каждый пятый житель живёт ниже уровня бедности. Аналогичная ситуация и внутри самих городов — флагманов креативной экономики. «В то время как модные бары и магазины с эксклюзивными «органическими» сортами продуктов обслуживают модных хипстеров, каждый четвёртый житель того же самого Бруклина получает талоны на питание», — пишет Коткин.

Остаётся за кадром и то, что у «некреативных» регионов есть свои серьёзные успехи. Так, в последние годы наибольший рост числа рабочих мест в США происходил в Хьюстоне, Далласе, Оклахома-сити, то есть местах весьма далёких от модных тенденций сервисной индустрии, но опирающихся на традиционные отрасли — нефтяную, газовую, сельское хозяйство и промышленное производство.

Не всё просто и с толерантностью. Креативная среда, как предполагалось, снимает все расовые и этнические барьеры. Однако все «креативные районы», как отмечают американские социологи, это исключительно «белые» районы, из которых менее успешное небелое население вытесняется на окраины.

Отрицать очевидное стало невозможно даже отцу-основателю теории креативного класса. В начале этого года в своей статье в журнале The Atlantic со знаковым названием More Losers Than Winners in America's New Economic Geography («В новой экономической географии Америки больше проигравших, чем победителей») Ричард Флорида написал: «В последние два десятка лет Америка разделилась на две разные нации, по мере того как более образованные и состоятельные мигрировали в относительно небольшое число наиболее успешных городов и районов». И эта ситуация приносит выгоду только самим этим образованным и состоятельным. «Работники знаний» наслаждаются высокими доходами, комфортной городской средой, хорошими школами, низким уровнем преступности в своих «креативных кластерах», а все остальные из этой среды вытесняются и никаких экономических преференций не имеют. То есть социальные лифты здесь не работают, точнее, захлопывают свои двери перед носом тех, кто не вписывается в прекраснодушную картину креативной теории.

«Америка наблюдает драматический упадок экономической мобильности, — заключает Ричард Флорида. — Основной угрозой для модели роста Америки являются не другие страны, а внутренние противоречия. В то время как формируются и растут кластеры высокообразованных и талантливых профессионалов, они же вытесняют средний класс, приводят к жёсткой градации людей и территорий».

 

Неолиберальная урбанизация

Итоги претворения в жизнь теории «креативных кластеров» (экономику двигают привилегированные и образованные профессионалы, которым нужно обеспечить комфортную креативную среду для жизни) позволяют сделать однозначный вывод: за своим внешним демократизмом эта теория скрывает неолиберальные принципы тотального неравенства и кастовой, по сути, неофеодальной социальной структуры, которые эта среда якобы отрицает.

На первый взгляд, креативная среда выглядит даже социал-демократической, так как осуждает демонстративную роскошь и престижное потребление (маркерами успешности выступает скорее потребление экологически-дружественных (eco-friendly) товаров и вообще немате-риальные ценности), подчёркивает равенство возможностей. Но в реальности она поощряет тотальную конкуренцию, причём конкуренцию атомизированную — людей, городов, регионов — и, в сущности, не прибавляет ничего нового к известному либертарианскому принципу: сильные выигрывают, а остальным не повезло.

Кроме того, объявление одного класса привилегированным автоматически превращает остальных в людей менее ценных для экономики и общества. Даже в самом максимальном варианте, когда к креативному классу причисляется до 30% населения, остальные 2/3 становятся «отсталыми». Профессор университета Британской Колумбии Джейми Пек писал, что в результате сама идея хорошо оплачиваемых «голубых воротничков», рабочих, объявляется пережитком прошлого. Эти люди должны стать обслуживающим персоналом наиболее ценной группы — креативной. Пек в своей статье 2005 года «Борьба с креативным классом» делает, вероятно, наиболее глубокий критический анализ социально-политических последствий этой теории. Идея, что креативный класс движет общество, а остальные — просто вагоны за этим эффективным локомотивом, предлагается как современный «Новый курс» для креативной эры», аналог знаменитого рузвельтовского New Deal. Однако вкладывать силы и средства государству предлагается только в пестование креативной среды. Тогда как оригинальный «Новый курс» предполагал изменения общества, которые должны были улучшить жизнь каждого, а не искать отдельного индивида, которому с помощью «волшебной палочки» предпринимательских способностей дать шанс стать супербогатым и успешным.

Теория креативности отрицает кейнсианские подходы к социальному благополучию, идеи справедливого перераспределения доходов и широких социальных программ, поскольку она вообще не говорит о том, что же делать тем, кто не вписывается в креативную постиндустриальную среду. Кроме того, креативность предполагает мобильность, то есть непривязанность человека и его труда к конкретному региону и территории, что автоматически уничтожает то самое аутентичное разнообразие, о котором якобы так заботятся сторонники этой теории. Напротив, «креативные» районы в любой стране и городе очень похожи, а носители аутентичности оказываются на периферии этой среды.

Вывод наиболее радикальных критиков теории креативного класса в США таков: ключевые ценности этого класса — индивидуальность, меритократия, разнообразие и открытость — суть слоганы всё той же неолиберальной корпоративной экономики.

 

Кому нужен креативный класс в России?

В то время как в США, как мы видим, идёт серьёзная критическая дискуссия о полезности для экономики «креативной кластеризации» и сопутствующих ей гиперконкуренции и расслоения, в России эту идею перепевают на все лады в либеральной среде. Тут и наш главный форпост креативизации — «Сколково», и маниловские мечты о том, как «креативные кластеры» с удалённо работающими сотрудниками поднимут Сибирь и Дальний Восток, и «особая политическая сознательность» этого класса.

И хотя, на первый взгляд, креативный класс — это нечто, связанное с модернизацией экономики и промышленности, в качестве идейного конструкта он нужен гораздо больше тем, кто видит будущее России как деиндустриализированной страны. Что имеется в виду? Нефте-, газо- и прочая ресурсодобыча, размещение на нашей территории филиалов иностранных производств и доминирование иностранных товаров (так как свои — что заводы, что товары, естественно, по определению наших либералов, неконкурентоспособны и должны отмереть в конкуренции с достойными). И, наконец, как «розочка на торте», маркер вхождения в «клуб цивилизованных», позитивная витрина либеральной России — информационно-сервисный сектор с его креативным классом.

Сами представители креативного класса часто не замечают того очевидного факта, что они — часть неолиберального пейзажа. Возьмём пресловутые велосипедные дорожки или демонстративно демократичный стиль в одежде — всё это якобы подчёркивает, что модные и современные отрицают классический капитализм с его буржуазным стилем. У российского хипстера это отрицание носит ещё и оттенок фрондирования, поскольку демонстративная роскошь, с его точки зрения, характерна не просто для преуспевающих бизнесменов и менеджеров, а именно для тех, кто имеет отношение к госкапитализму. «Я не менеджер «Газпрома» с новой «Ауди», я цивилизованный человек, езжу на велосипеде и забочусь об экологии» — вот логика «Москвы с велосипедными дорожками».

Хотя на самом деле именно эта диспропорциональная модель экономики и позволяет в России существовать всему тому «сервисному сектору», в котором заняты креативщики. Ведь потребителями дорогих и явно не самых необходимых «постиндустриальных» услуг сегодня становятся бизнесы и индивиды, которые могут иметь на это средства только в условиях сверхприбылей и огромных имущественных дисбалансов.

Представляется ложной и обязательная привязка творческих устремлений и уровня образования к разнообразию, отклоняющемуся от общепринятых норм, понимаемому в обязательном девиационном смысле. Запрос же на творческую и осмысленную деятельность в России всегда был и есть. Собственно большую часть если не креативного, то уж точно офисного российского класса составляют те, кто, условно говоря, либо был инженером, проектировавшим самолёты, но ушедшим в офис в 90-е, либо те, кто быть этим инженером успел только помечтать, но в 90-е поступил учиться уже на менеджера.

Но не получится вовлечь большинство россиян в осмысленную деятельность, если не развивать последовательно национальную промышленность. Сегодня, когда россияне продают друг другу в основном иностранные товары, а не производят свои, востребованы «творцы-перераспределители». Рост же класса учёных, инженеров, тех, кто творит новое не в виртуальном пространстве «брендов и трендов», требует совершенно других экономических моделей. Пока же те, у кого есть способности, образование и энергия, будут вынуждены встраиваться во всё ту же неолиберальную модель, где каждый сам за себя.

И речь не идёт о том, что экономике не нужен сервисный «креативный» сектор и занятые в нём люди. Само противопоставление «креативных» и «некреативных» — знак социального и экономического дисбаланса, когда государство не справляется с задачей создать среду для развития каждого. Отдавая всё на откуп неограниченной конкуренции, в условиях глобализации мы получаем всё те же джунгли и деление на тех, кто имеет право на достойную жизнь, и тех, кто по определению его лишён. И неважно, отсутствует у него это право потому, что он недостаточно благороден по происхождению или недостаточно богат, как вчера, или потому, что недостаточно способен, образован и креативен, как сегодня.