О неприемлемо большой доле добычи минеральных ресурсов в нашей экономике не говорит только ленивый. Особо удручает даже не столько состояние дел, сколько очевидная тенденция: всё, кроме нефте- и газодобычи, ну ещё металлургии, постепенно исчезает, притом всё убыстряющимися темпами. Это чётко видно по динамике доли импорта для основных товарных групп на внутреннем рынке, приведённой в предыдущих статьях этого номера. И наличие весьма немногочисленных исключений вроде пищевой промышленности никак не меняет общей печальной картины. Но ведь экспорт углеводородов и металлов растёт, скажут другие, и его хватает не просто для обеспечения импорта всего остального, но и для приличного размера положительного сальдо внешнеторгового баланса. Так, может, и ничего страшного?

Предел деиндустриализации

Ну, во-первых, положительное сальдо стремительно уходит в историю. Оно ещё есть, но, по официальному прогнозу Министерства экономического развития, сменится отрицательным к середине 2013 года вследствие опережающего роста импорта. Это даже при сохранении высоких цен на нефть. Но если вдруг цены на нефть ещё сильно подскочат, это никак радикально не поможет, ведь цена нефти, то есть энергии, входит как компонент в издержки практически всех товаров, и импорт в этом случае также подорожает, причём из-за мультипликатора сильнее, чем сама нефть.

Во-вторых, это если цены на нефть вырастут. А если, наоборот, рухнут? Вероятность этого весьма велика, потому что может произойти по двум совершенно разным причинам, каждая из них достаточно вероятна. Одна — вторая волна мирового дефляционного кризиса, более сильная и затяжная, чем в 2008 году. Очень похоже, что она будет иметь место в близком будущем, и это теперь даже является официальной позицией нашего Минфина. Что будет в этом случае с ценой на нефть, мы знаем по опыту 2008–2009 годов — 40–50 долларов за баррель, только не два-три квартала, а несколько лет подряд. А вторая причина — стремительное развитие добычи сланцевых нефти и газа, пока только в США, но в ближайшем будущем и в Китае. Запасы сланцевых углеводородов практически неограниченны, полная себестоимость добычи барреля составляет около 15 долларов и продолжает падать, и падение цены до тех же 40–50 долларов лишь вопрос времени даже без кризиса. Ну а при такой цене России начнёт не хватать экспортной выручки уже не на машины и даже не на одежду, которые можно реже менять, а на еду и лекарства.

В-третьих, уровень промышленного развития — а это включает в себя количественный и качественный аспект и производственного, и научного потенциала — важен не только для обеспечения высокого душевого ВВП, то есть в конечном счёте для жизненного уровня населения. А ещё и для возможности разрабатывать и производить оружие и военную технику, не уступающую никому в мире, то есть для безопасности. Бывали, конечно, периоды в истории, когда армия России была вооружена иностранным оружием, например, иностранной постройки был весь наш боевой флот перед Русско-японской войной, и чем это кончилось — известно. А со своим оружием проблемы уже начались — по целому ряду позиций мы уже не среди лидеров, а по другим пока держимся по качеству, но за несуразную цену. Поэтому Министерство обороны и Генштаб давно говорят, что надо многие виды техники закупать за рубежом. И хоть это и вызывает возмущение, но их можно понять: за корабли и танки просят цену, в разы превышающую западные аналоги (в большой степени это следствие чудовищной коррупции, но это неотъемлемая часть сегодняшней жизни). А как обеспечить в современном мире безопасность большой стране, не имея сильных вооружённых сил, что невозможно без собственного передового оружия? Войти в военный блок с более сильными? Не обсуждая даже того, что это потеря суверенитета (в отличие от союза с примерно равными), нас всё равно никто никуда не возьмёт — слишком большие.

Ну и, в-четвёртых, не хлебом единым жив человек, а еще чувством гордости за свою страну. Даже те, для кого в опыте СССР в этом смысле нет ничего позитивного, не смогут спорить с тем, что и США сильны не столько эмиссией доллара и авианосцами, сколько всеобщей гордостью американцев за Америку. И это воплощается в конечном итоге во вполне материальных вещах: в инвестиционной активности, в доверии к своей валюте и банковской системе, в предпочтении отечественных товаров. А население страны, которая является сырьевым придатком остального мира, что должно ощущать? Что мы как нация живём не своим трудом и даже не своим капиталом (то есть трудом предков), а просто случайно оказавшимися у нас ресурсами? А почему так? Ведь те, кто живёт только трудом, например — японцы, живут гораздо лучше. Значит, мы как нация ущербны. При таком самоощущении ни нация, ни государство сохраниться не могут.

Зарубежный опыт

Но ведь, скажут, развитые страны вроде все идут по пути деиндустриализации, даже термин возник — постиндустриальное общество. Но это совсем не та деиндустриализация, которая имеет место у нас. Постиндустриальное общество означает не падение промышленного производства или даже стагнацию, а опережающий рост сектора услуг по сравнению с промышленным сектором (который медленнее, но тоже растёт), вследствие чего его удельный вес в экономике увеличивается. Притом промышленный сектор растёт медленнее всего лишь потому, что он и так уже удовлетворяет все мыслимые потребности, ему просто некуда расти быстро, во всяком случае, до очередного скачка научно-технического прогресса. Нам бы такой постиндустриализм.

Кроме того, в современном мире широко развито международное разделение труда — во многих достаточно развитых странах, особенно небольших, целых отраслей промышленности может не быть, но другие сильно развиты. Финляндия не строит суда и не делает станки, но производит бумагу и Nokia, а Швейцария не производит электронику, но делает лучшие лекарства и часы. Ну так если бы у нас было, например, передовое в мире автомобиле- и авиастроение, а одежды и обуви бы не производилось вообще, это тоже была бы другая история! Но даже такое разделение в основном характерно для небольших стран Европы, входящих в единое экономическое пространство. Даже в Европе крупные страны, такие как Германия, Франция, Италия (составляющие по населению всего лишь по 40–50% России), имеют промышленность, довольно гармонично развитую по отраслям. Что неудивительно: не следует забывать, что современная глобализация — очень хрупкое достижение цивилизации, требующее отсутствия ксенофобии, предпочтения долгосрочных целей краткосрочным и тому подобного. Всё это довольно сильно противоречит несовершенной человеческой природе и вряд ли переживёт серьёзный экономический или политический кризис. Внешняя торговля, конечно, останется — она и в библейские времена была весьма активной, но торговать за границей, как дома, уже не получится. Так что выстраивать высокоспециализированную экономику — довольно рискованный выбор в средне- и долгосрочной перспективе, и большие страны стараются его избегать.

Что же остаётся? Деиндустриализация Америки — миф: невзирая на перенос в Китай значительной части производства ширпотреба, американская промышленность крайне сильна. И мощностями, и инфраструктурой, и кадрами, и инженерным потенциалом, и капиталами, и атмосферой. И если вдруг изменится ситуация и им это понадобится — восстановят производство всего того, что сейчас импортируют, за считанные кварталы. Так кто тогда, собственно, деиндустриализовался? Наоборот, самая, пожалуй, здоровая и сильная экономика мира (из больших) — Германия — имеет самую высокую в мире долю промышленности в ВВП. Может, конечно, это и случайное совпадение…

Вывезет ли рынок?

Ну, хорошо, скажут, нужна нам высокоразвитая промышленность. Но существующая на каких принципах? Если на некоммерческих, то есть вот пусть будет такое-то производство, даже если это убыточно, — тогда это мы уже проходили под названием административно-плановая экономика СССР. И хоть она и добилась немалых успехов, но в конечном результате проиграла экономике частно-рыночной не по очкам, а чистым нокаутом. Так что, сколько ни произноси заклинаний о том, что мы-де теперь попробуем по-другому, наступать на те же грабли никто не хочет. Да и уверенности в том, что советскую индустриализацию даже теоретически возможно повторить без массовых репрессий и затягивания поясов, совершенно нет. В такой позиции есть свой резон: обжёгшись на молоке, дуют на воду. Ну а если на коммерческих, скажут, то чего вы дёргаетесь? Есть выгода — частный бизнес всё сам и так создаст. Вот пищевую промышленность создали же вполне современную, без единого постановления государства.

Это так, но только на идеальном рынке, существующем лишь в воображении некоторых теоретиков. На практике есть понятие инвестиционного барьера, причём даже в самой развитой стране. Вот, например, есть комплекс из месторождения какого-то биржевого металла, рудника и обогатительной фабрики, и рынок оценивает всё это, допустим, в один миллиард после выхода на плановые показатели. А если он ещё не достроен, и достроить и запустить его стоит по контракту 200 млн, и требуется один год — сколько он должен стоить? Казалось бы, чуть меньше 800 млн, ну пусть даже 700 млн. На самом деле хорошо если 400, и то если дело происходит, например, в США или Канаде, а в России, дай бог, если 150 млн. Люди, не знающие этого рынка, обычно очень удивляются, почему так? Ведь продукт биржевой, значит, с реализацией проблем быть не может, а по цене можно отхеджироваться. Строительство осуществляет крупная фирма, которая гарантирует соблюдение сроков пуска. Технологический комплекс с инжинирингом поставляет другая крупная фирма, которая даёт гарантию соответствия всех показателей на данном конкретном месторождении (а значит, себестоимости) бизнес-плану. Банк гарантирует предоставление после запуска кредитной линии на рабочий капитал. Так почему не 700 млн, рисков же нет?

Вразумительного рационального ответа на этот вопрос вам никто из инвесторов не даст. Вроде и нет рисков, скажут, а мало ли что. Вы запуститесь, и я лучше больше заплачу. Философски это вполне понятно: разница между потенциальным, пусть даже почти уже реализовавшимся, и актуальным — качественная. И потому на рынках всегда так, как в этом примере. И это, заметьте, один из простейших возможных с инвестиционной точки зрения проектов: нет конкурентных ограничений при сбыте, нет новых продуктов, нет новых технологий, да и объект почти достроен. А если речь идёт о том, чтобы создать с нуля новую фирму по производству автомобилей или самолётов? Создать несуществующий модельный ряд, притом лучше и дешевле, чем у конкурентов (у них уже есть имя на рынке, им легче). Создать несуществующие технологии для его производства. Построить несуществующие заводы под эти технологии. Создать несуществующие инженерные центры под сопровождение и обновление производства. Создать несуществующую корпоративную структуру и сбытовую сеть (эффективные, а не просто на бумаге). Набрать под это всё сильную команду — тысячи человек. И нужно на это пусть все 10 млрд, зато в год будет приносить по 10 млрд прибыли, но это если всё пойдёт гладко. Что скажут инвесторы? Да вы что, скажут, с ума сошли?! Мы лучше 100 млрд заплатим, когда вы уже начнёте по 10 млрд в год прибыли получать. А если рискнуть захочется, так мы уж лучше в добычу биржевого металла, описанную выше, вложим.

А как же тогда возникали существующие авто- и авиастроительные компании, спросите вы? Ну, в начале ХХ века всё было иначе. А за последние десятилетия какие новые большие компании в этих отраслях появились, подскажите? Китайские автопроизводители, да EADS в Европе (производитель аэробусов), но их всех создали правительства. И SEAT, но это не самостоятельная компания, а дочка Volkswagen. И всё. Ну и, конечно, ещё «Ё-мобили», которые пока что, увы, вызывают дежавю с печальной судьбой компании AVVA. Перевелись ныне, видно, Генри Форды и Уильямы Боинги. Да и 10 млрд долларов (цифра, близкая к реальности для указанных бизнесов), а то и больше, своих собственных средств, да с конкретной возможностью их потерять много даже для олигарха. Лучше уж рекорд по размеру яхты поставить.

Так что в реальной жизни в отличие от идеала, если даже есть рыночная возможность создать компанию, которая, поработав год-два, будет стоить 100 млрд, — это совершенно не означает, что инвесторы вложат в её создание даже 10 млрд. Для ресторана с объёмом вложений в полмиллиона — означает, для нефтедобывающей компании, даже с потребными вложениями 10 млрд — тоже означает с грехом пополам, даже на развивающихся рынках. А для промышленной компании с потребными вложениями 10 млрд — нет. И это на Западе, а про Россию с её неуверенностью не то что в завтрашнем, а и в сегодняшнем дне и говорить смешно.

Стратегия развития

Так что не создаст в России частный бизнес новую стомиллиардную компанию даже всего лишь за 10–20 млрд в сфере машиностроения, как и в любой другой отрасли технически сложной обрабатывающей промышленности. Вот управлять ею, когда она уже встала на ноги или хотя бы просто выстроена, будет отлично, а создать не создаст. То есть когда-то, в светлом будущем, может, и создаст, но только если много таких компаний не создать быстро, то не будет у нас как у народа и государства никакого светлого будущего. А автор стоит на жёсткой презумпции самоценности существования русского народа и российского государства, а вовсе не любых представителей гомо сапиенс, проживающих на данной территории (хотя если быть последовательным либералом — почему обязательно гомо сапиенс?) Получается заколдованный круг. Есть ли из него выход в рамках рыночной экономики?

Думается, есть, правда, не вполне либеральный, но всё же намного более близкий к либеральному идеалу, чем к социалистическому. Государство должно создать несколько десятков таких компаний, в разных отраслях обрабатывающей промышленности (потому что в добывающей и без него создадут). Соответственно, полностью профинансировать это из государственных средств, со старта являясь собственником 100% акций (если вдруг частные инвесторы решать поучаствовать — добро пожаловать, безумству храбрых поём мы песню). Создать, если надо, для них преференции перед импортом, но небольшие и ненадолго, увлечение преференциями снижает конкурентоспособность. Запустить их и после определённого периода (год-два) продать на рынке свои акции. Здесь имеется в виду завершение продажи, сколько-то можно продать и до запуска, это вопрос инвестиционной тактики. Таким образом, государство избежит управления предприятиями, которое ему категорически противопоказано — что при наличии, что при отсутствии коррупции — не генеральское дело торговать. Но возьмёт на себя то, что не возьмёт на себя частный бизнес. Давайте рассмотрим вопросы, которые в связи с этим не могут не возникнуть.

Как избежать субъективизма и коррупции при создании компании — это ведь такая же работа, как и управление, только более короткая и очерченная во времени? А заниматься этим должно не само государство в лице своих служащих, а выигравшие конкурсы управляющие компании, лучше международные и обладающие серьёзной репутацией. Они должны быть желательно из числа специализирующихся на консалтинге в сфере создания новых бизнесов, но в любом случае не из профильных производителей (то есть для автомобилестроения — не из автомобилестроительных компаний), во избежание конфликта интересов. Они же должны будут обеспечить (сами или путём найма агентов) управление компанией между запуском и продажей госпакета.

По каким критериям отбирать отрасли, в которых создавать компании? С одной стороны, по положительному влиянию на промышленность в целом и на оборонку, в частности, через повышение общетехнического уровня. С другой — по результатам анализа рынка на спрос, потенциальную доходность и улучшение экспортно-импортного баланса. Если по первому критерию предложить отрасль, не проходящую по второму, то компании с серьёзной репутацией не будут участвовать в конкурсе. Ну и, конечно, по наличию либо отсутствию в обсуждаемой отрасли уже имеющихся отечественных игроков — спаси Господь лезть в отрасль, в которой и так уже произведены (или хотя бы серьёзно планируются) частные инвестиции. При этом в одной отрасли желательно создавать не менее двух новых компаний, а если только одну, то не давать ей таможенных преференций, дабы она тогда конкурировала с импортом: ничто не разлагает сильнее монополизма. А вот понятие «стратегической значимости», если речь не идёт о прямо военных производствах, я бы не вводил, оно мне непонятно, и закончится его введение подковёрной борьбой отраслевых лоббистов.

И наконец, откуда брать деньги? На всю такую программу, предусматривающую создание 20–30 компаний, понадобится несколько сотен миллиардов долларов. Если их будет не хватать — а это вопрос бюджетной эффективности, лежащий за пределами предмета настоящей статьи, — то надо продать принадлежащие государству активы в добывающей промышленности, вроде «Роснефти» и «Газпрома» (пока они, к слову, чего-то стоят): стране гораздо важнее наличие высокотехнологической обрабатывающей промышленности, к тому же добывающая при появлении частного владельца никуда с территории России не исчезнет.

Как ни странно может показаться, но я разделяю чувства либералов, которые дружно завопят: ну вы обалдели — допускать наших чиновников к такому пирогу?! Но вроде бы тут всё от них защищено, можно ещё что-нибудь в этом плане придумать. А ничего не делать и ждать у моря погоды — тоже ведь не выход...