Григорий Николаевич Чаусов, старорежимный геолог, путешественник и анархист, отправился в Каракумы. Песчаная буря, пришедшая туда из Афганистана, в несколько часов перенесла на сотни километров миллионы тонн песка. В одном из мест исчез бархан, и под ним открылся караван в сотню верблюдов — с поклажей, погонщиками, охраной. Под сухим раскаленным песком их плоть высохла и стала нетленной.

 Чаусов сделал беглый набросок, взял несколько вещей из оснастки. А через месяц, когда он вернулся, на этом месте высился новый бархан.

 Остров с лесами и скалами

 Редкий случай в современной словесности: роман начинается с длиннющей пейзажной лирики. Большое, как остров с лесами, скалами, ручьями, кучевое облако медлит над поворотом реки. Зимой река густо молчит. Есть в первых абзацах заснеженные ее берега, подобные соборам. Есть полыньи цвета моря, есть острые, как карандаши, сгрызенные ветви тальника, под которыми рассыпаны горошины помета. Есть вмерзшие баньки на свайках, усадебные причалы, кое-где торчат изо льда рыбацкие плетни с подведенными к ним мостками. Цвет неба сравнивается с фресками Павловского монастыря (двадцать верст ниже по течению).

Если зимой река «молчит», то осенью «протяжно затихает». Только где-то в заводях вскрикнет и захлопочет залетная горстка белолобых гусей, присевших, чтобы подождать, когда потянутся вверху зигзаги и клинья основной стаи.

 Описана река весенняя… Грохочет ледоход. Придонные льдины отрываются и всплывают, будто огромные животные, с треском ломают затопленный тальник и решительно выходят на стремнину, толкаясь с другими, сверкая и сияя всей своей прозрачной толщиной.

 Наступает май — звуки моторных лодок, соловьи в зарослях, постанывают лягушки, выдувающие пузыри… Пришло лето, по течению гуськом летят байдарки, словно водомерки, суставчато вымахивая веслами; плывут спасательные оранжевые плоты или пузатые резиновые лодки... Взгляд возвращается к небу: там самолет, дельтаплан, спортивные самолетики и вертолет картографов.

 Следуя после соловьев и лягушек, вертолеты и дельтапланы тоже воспринимаются как часть природы.

 Роман, короче, начинается с длинной медитации.

 В первом же абзаце есть фраза «ни облако, ни река не видят человека». Если она не случайна (а тексты лучше рассматривать как конструкции идеальные, где ни одно слово не поставлено всуе), у внимательного читателя возникнет вопрос. Не символизирует ли эта фраза крах всего описанного в романе проекта по слиянию человека с естеством? Или все же фраза оставлена по недогляду… идут же в начале книжки почти подряд два слова с корнем «жужж»… значит, не так и аккуратен наш автор.

 Во всяком случае, мы понимаем, на какие образцы ориентируется сочинитель — на русский усадебно-идеологический (то есть про идеологию мы позже поймем) роман девятнадцатого столетия. Условный Тургенев.

Это не сорокинский «Роман», мраморно-блестящий памятник самому себе, вырезанный из космического монолита. Это попытка примерить старую одежку на новый век.

 Еще четче тургеневская печать на ликах героев. «Петр Андреевич Соломин, человек лет тридцати восьми, плотный вихрастый блондин в парусиновой блузе, соломенной шляпе и сандалиях на босу ногу, бизнесмен в отставке и художник-любитель, не был в Москве с прошлой осени и отвык от столпотворения и унылых глухих пробок на въезде в город». Да, хорошо.

Или вот о девушке: «Она была то задумчива и могла целыми днями не проронить ни слова, то вспыхивала и металась по дому... Но к вечеру затихала и сидела смирная, пристыженная». Ни дать ни взять — Ася.

 Когда писатель берется за подобную стилизацию, первый вопрос — выдержит ли он ритм. Усадебная проза сочинялась в усадьбах… долгими, что называется, зимними вечерами. По отношению к небожителю Сорокину такого вопроса не возникает. Живой человек Иличевский ритм держит, но иногда сбивается, задыхается, начинает семенить… пора поближе познакомиться с деяниями Петра Андреевича Соломина.

 Сплин и наркотики

 Итак, бизнесмен в отставке. Чего-то продавал, чего-то покупал, устал, решил поселиться на лоне природы и заниматься там живописью.

 Поехал в Москву за порцией денег, сел в тачку к девушке-красавице, у которой обнаружился пистолет и желание бизнесмена ограбить.

 Схватка закончилась в пользу мужчины. Катя привезена в деревню, выхожена, а потом и вылюблена, пусть простит мне корректор такое слово.

 Обладать нереальной красавицей (указано, что Соломин таких и не видывал) — большая честь. От восторга Соломин даже залазит на макушку сосны над рекой и орет: «Э-ге-ге!».

Но идиллия быстро свернулась. Катя оказалась наркоманкой, во-первых. Наркотики есть у таможенника Рябинина, живущего в той же деревне, и за этими наркотиками, а во-вторых, и по общей развращенности натуры Катя начинает к Рябинину хаживать. Не особо даже и скрываясь.

 С Соломиным она при этом едва общается, хотя холодильником пользуется и с хаты не съезжает. У Соломина сплин. Смотрит в книгу — видит фигу. «Пробую стихи читать — не лезут они мне в голову, будто она деревянная. Музыку слушать тоже нет сил — равнодушен». Немало строк отведено его барским переживаниям. «Да и без нее мир был прекрасен: летом — этюды, работа на натуре, осенью — занятия в мастерской, зимой — поездки за границу, в Лондон, Париж, Рим, Флоренцию, хождение по музеям с блокнотами для рисования». Типаж такой, что и впрямь бы шастал по музеям с блокнотами. Ведет он себя очень симпатично… словно впереди вечность. Одну свою картину малюет уже вот пятнадцать лет, часами выписывая ручку на ящике комода. Но Катя и ее поведение не дают покоя.

Страдая, барин уходит из дому и несколько недель живет наедине с дикой природой. Вернувшись, застает Катю на месте. Появление в соседней деревне богача Шиленского, который выстроил суперусадьбу и не прочь похвастаться перед соседями, закручивает сюжет. С завитками его вы, может быть, захотите ознакомиться самостоятельно, а я сообщу результат: в надежде избавиться от наркомании Катя сгинула в волшебной пещере. Соломин — тоже.

Ошибка эволюции

 У Соломина есть убеждения: он полагает, что лишь тогда в России настанет счастливая жизнь, когда наступит матриархат. В женщинах есть милосердие и честность, которых нет в мужчинах. Тезис этот не развивается, но зато богато представлен другой идеологический дискурс — анархический.

 Вопреки хлесткому названию, анархистов в романе не так уж много. Два. Это легендарный Чаусов — геолог и ловец мамонтов (был уверен, что реликтовые животные вымерли не все, и до конца дней своих надеялся встретить зверя побаснословнее). Он знал Кропоткина и сам написал работу, в которой дивился, что сорок миллионов лет назад эволюция пошла по пути приматов, а не продолжила совершенствовать зачаток анархического общества, имевшегося уже среди социальных насекомых: муравьев, термитов, пчел. «Все они подчиняются единой цели и притом совершенно добровольно: не обнаружено ни одной принудительной функции, которая бы управляла развитием общества насекомых».

 Крыша, то есть в виде государства, идеальному обществу не нужна. Правительство насекомых — инстинкт. Так и люди, следуя инстинкту, могли бы быть счастливы, но оторвались вот от природы и вынуждены бедовать.

 Усадьба Чаусова сохранилась, нынче в ней располагается санаторно-лесная школа — по соседству с Соломиным. Тут же, по соседству, обитает молодой доктор Турчин, наследник Чаусова. Он и есть анархист номер два (в скобках упомянут лагерь анархистов, которые периодически собираются рядом с усадьбой, но не единого лица в этом лагере не высвечено). Развивает идеи учителя, тезис про насекомых прокручивает по ходу романа несколько раз. Обнаруживает гибкость мысли, соглашаясь с Чаусовым, что «анархические идеи не должны быть восприняты неразвитым сознанием, ибо в противном случае они могут только навредить общему делу. Будучи превратно поняты, они легко обретают разрушительную силу, вот почему анархисты особенно должны заботиться о скорейшем и полноценном взрослении сознания индивида». Как взрослить индивида, впрочем, не слишком понятно. Писатель на этом пункте не останавливается.

 В неистовости естественнонаучных интересов Чаусова Турчин усматривает метафизическую основу. Для него не прошла бесследно встреча с символизмом вообще и трудами Владимира Соловьева в частности. На этой мысли автор тоже не сильно задерживается, но основания для такого сближения есть. И анархизм, и символизм, а также Фрейд и русский авангард — эти разношерстные явления объединяет то, что все они стали реакцией на случившуюся сто с лишним лет назад «смерть Бога». Место на небесах оказалось вакантным: отсюда и целый огород миростроительных концепций, апеллирующих или к Небесам, или к Бессознательному, или к Естеству, или к какой иной метафизической силе.

 Иличевского, впрочем, больше интересует актуальность анархизма. Я пишу «Иличевского», а не «Турчина», поскольку в интервью, появившихся одновременно с книгой, автор неуклонно вытаскивает на передний план свою заветную идею. Она состоит в том, что Интернет, пиши его хоть с большой буквы, как требуют словари, хоть с малой, как велит совесть, является моделью анархического мироустройства. Здесь уместна большая цитата (звучит как раз как фрагмент интервью, но этот текст из романа):

 «Интернет есть следствие и причина социального инстинкта человечества. Открытые технологии, социальные сети — прообраз структуры будущего общества. C одной стороны, Интернет взялся из ниоткуда, из требования надежности, из идеи взаимозаменяемости и взаимопомощи, осуществляемой между единицами информационной структуры. С другой стороны, мировая сеть явилась воплощенным в реальности социальным инстинктом, заложенным в нас и позволившим человечеству оказаться в будущем. Стирая границы между государствами, Интернет сохраняет национальную своеобразность и уникальность личности.

 Это все равно как если бы человек-человечество оставил бы свой вертикальный скелет, который подавляет низы — двигательные его опоры, и приобрел бы новый горизонтальный — птичий остов, позволивший бы ему, человечеству, летать...» Символ веры, заметим, довольно плоский. Я понимаю, насколько это приятно, «метафизика Интернета», но несложно заметить, что «идей взаимозаменяемости и взаимопомощи» в Интернете вряд ли сильно больше, чем «идей» троллинга и раздолбайства. Сеть так же неоднородна, как неоднородно общество, в какие-то ее места заходить не только противно, но и опасно, да и вообще — не стоит путать идеологию с технологией. Немножко переборщил автор в своем желании быть социальным и актуальным.

 Офтоп про Болотную

 Роман написан в прошлом году; зная о скоростях прохождения книжки через издательские жернова, можно с уверенностью утверждать, что завершен он до событий, символом которых стала Болотная площадь. Но есть в «Анархистах» фраза, будто Болотной специально посвященная. Турчин говорит: «У нас приходится приветствовать любое проявление народного самосознания, включая рождение детей хаоса».

Действительно, приветствуя сейчас дуновения свежего ветра с этой самой площади, мы (ну те, кто приветствует) рады именно «любому проявлению самосознания». Националистическое, например, начало в свежем ветре представляется при этом довольно безобидным: мол, организацию в конце концов возьмут в свои руки хорошие люди. Лига там избирателей. Но у музыки революции своя логика, и очень мало гарантий, что именно хорошие люди оседлают волну, буде она грянет. История учит, что на решающем гребне оказываются граждане побезбашеннее и понеопрятнее.

Но гримаса истории состоит в том, что не сочувствовать Болотной сложно. Как сложно, скажу страшное, не сочувствовать хоть немножко «приморским партизанам», которые отстреливали гаишников: да, так делать нельзя, но ясно, почему люди так делали. Сложно не сочувствовать и команде Pussi Riot: да, безобразничать в храме нехорошо, но положа руку на сердце — ХХС вовсе не воспринимается как храм, скорее как, прости Господи, симулякр.

В нашем случае нет вины волны в том, что она грядет; вина в том, что народная энергия не канализируется в созидательное русло, на руководстве страны, это русло изрядно попортившем.

 И коли уж я отвлекся от книжки, то скажу о моем личном мистическом опыте, связанном с Болотной. У меня дома хранилась сушеная голова крокодила. Здоровые силы убедили меня, что нужно избавиться от этого, по существу, фрагмента трупа. И в безлунную ночь я зарыл голову крокодила именно на Болотной площади. Неизвестно еще, как аукнется в будущем сия голова.

Параллелограмм кровли и летаргический косец

 Вернемся к Иличевскому. В романе «Анархисты» много вкусных моментов.

 Убедительно описаны ощущения наркоманки: «Она металась, будто в ней очнулось железное насекомое и рвалось теперь наружу».

 Хорошо сказано про беззащитных детей, «стоящих перед многоголовым драконом, пышущим звездным огнем».

Хороши рассказы о продвинутых воронах-москвичках: одна крутит сальто на проводе, а другая играет с собакой: клюнет ее в кончик хвоста и отбегает.

 Вот преэффектная фраза: «В глазах, застланных слезами, дрожали и плыли лиственным морем гнутые ветки яблонь и перекашивался параллелограмм кровли над мастерской».

 Очень выразительно дан в одном абзаце бывший механизатор, малахольный Юран, посвятивший жизнь поискам кладов: «Глухой ко всему, ибо уши его были заткнуты наушниками миноискателя, гантелей которого он поводил туда и сюда, подобно летаргическому косцу».

 Внушает описание фотографии камбоджийца, насаженного на кол, после того как ему была введена доза морфия. Через несколько минут человек должен умереть от кровотечения, открывающегося в результате разрыва внутренних органов. Но на его устах при этом застыла удивительная, почти блаженная улыбка.

 Хорошо сказано про чувство оставленности, посещающее священника: «Ему показалось, что времени не существует, что все, что когда-либо происходило и произойдет во Вселенной, собрано в одну точку, и она размещается где-то между его лопаток — точка, полная темноты и света».

 Совсем замечательно про зрение Соломина-художника: «Когда я рисую, я воображаю себя — свои глаза — в виде прозрачных пчел: они собирают нектар зрения, летают над землей и накапливают под брюшком и на лапках свет-пыльцу, оплодотворяют зрение и приносят на холст мед видения».

 С этими глазами связан мотив Левитана, который часто бывал в гостях у Чаусова и исполнил много окрестных пейзажей. Теперь Соломин бродит по лесам с мольбертом, пытаясь найти те же точки, из которых рисовал Левитан, приходя к выводу, что у Исаака Ильича точки эти не находятся на поверхности земли, а словно левитируют — парят по эту сторону изображаемого. Еще Соломину чудится гигантская прозрачная фигура человека в сюртуке и с ружьем наперевес, за которой идет прозрачная вислоухая собака. Вислоухая собака прибивается на некоторое время к самому Соломину, а потом он видит в усадьбе соседа-богатея неизвестный автопортрет Левитана, на котором художник изображен с той самой собакой.

Хороша сцена подготовки Соломина к суициду. Зная, что время перед смертью не может быть растрачено зря, что в него надлежит втиснуть что-нибудь важное, вспомнить, скажем, всю жизнь, он, однако, не может на этом важном сосредоточиться. Вновь и вновь вызывает уважение умение автора обращаться с природой: «С края поля поднялась туча дроздов и принялась полоскаться в воздухе, будто гигантское полотнище».

 Наконец, скажу пару слов о лучшем фрагменте романа. Сбежав от цивилизации, герой хочет сделать коптильню для рыбы, для чего необходимо прорыть в глине длинный лаз, эдакую трубу. «Сначала он вырубил костровую нишу, встал в ней на корточки и вогнал лопатку в нижний слой более плотной глины. Он кромсал ее ломтями и подгребал под себя, отпихивая дальше коленями и ногами, продвигаясь рывком». Про героя сказано, что ему не хочется расставаться с такой славной работой, — так и автору не хочется расставаться с ее описанием; процессу отведено несколько очень убедительных страниц.

 Это далеко не все жемчужины, обнаруживающиеся в книжке «Анархисты». Нет сомнений, что ее написал талантливый человек.

 «Меня посетила трезвость»

Но этот человек позволяет себе неопрятности, на которых, увы, затруднительно не остановиться.

То ни к селу ни к городу возникнут «красивые» реминисценции, вроде той, что, слушая радио, герой вдруг вспоминает письмо Цветаевой о своем муже: «В Сереже соединены — блестяще соединены — две крови... Он одарен, умен, благороден...» Герой не понимает, зачем он это вспомнил, и читатель не понимает.

То персонаж совершит абсурдный поступок: Соломин видит в лютую стужу двух плохо одетых «бичей» и дарит одному из них шапку и варежки… Но при таком самоотречении и благородстве нужно возить с собой дюжины головных уборов.

Не слишком верится в то, что девушка Катя верит в волшебную пещеру и дерзновенно спускается в ее глубины в надежде обрести избавление от наркомании.

Не слишком развита эффектная идея о левитирующем взгляде Левитана: придумка хорошая, но она просто однообразно обмусоливается несколько раз. А самое печальное и обескураживающее: автор совершенно не отличает устную речь от письменной. Цитаты хватит одной: «Я прожил с ней достаточно, чтобы избавиться от иллюзий, теперь мне ясно, что у нас нет будущего... Первое время состояло из совместного труда по выздоровлению и ощущения выдуманного счастья. Выдумка застилала тонким покровом вход в ад. Теперь меня посетила трезвость, но я обнаружил, что сроднился, сросся с Катей — и телесно, и душевно». Поверьте мне на слово: герои весь роман разговаривают так, как люди не разговаривают.

 Это на самом деле просто удивительно. Неужели писатель, явно владеющий чувством слова, не видит отчаянной криволапости своих диалогов? А если видит, то почему не борется, как это и положено художнику, с самим собой? Размашистые выводы из единичного случая не всегда уместны, но все же, читая на протяжении многих лет современную русскую прозу, я очень часто утыкаюсь в эту проблему. Талант плохо отформатирован, к дару небес не приложено мастерство, вольный дух летает отдельно от ремесла.

Причем это не только литературы касается, но и вообще отечественной цивилизации.

Досье

Александр Иличевский (1970, Сумгаит, Азербайджанская ССР), прозаик, поэт. В 1985—1987 гг. учился в физико-математической школе имени Колмогорова при МГУ. В 1993 г. окончил факультет общей и прикладной физики Московского физико-технического института по специальности «теоретическая физика». В 1991—1998 гг. занимался научной работой в Израиле и Калифорнии. С 1998 г. снова в Москве. Женат, отец двоих детей. Автор трех стихотворных сборников, книг рассказов и семи романов. Лауреат премии Юрия Казакова на лучший рассказ (2005). Роман «Матисс» удостоен премии «Русский Букер» (2007), роман «Перс» — утешительной премии «Большая книга» (2010).