Осенью 41-го на экраны вышел «Мальтийский сокол», первый чистокровный и эталонный нуар в истории кино. Снял его Джон Хьюстон, редкий урожденный американец в истории черного фильма.

По совести, зваться бы нуару «шварцем». Придумали его немцы, опознали как жанр французы (отсюда и название), а пользовались весь остаток века американцы. Та же петрушка произошла с кино, автомобилем, демократией, атомной бомбой и другими вершинами человеческого разума и духа.

Нуар в этом перечне стоит особняком. Будучи исконно американским по стилю, драйву, месту произрастания и литературному первоисточнику — романы Хэммета, Бернетта, Чандлера, — в банке американских достижений он продукт довольно побочный. Под общей шапкой «нуар» сплетается несколько сюжетных линий разного свойства: и путешествие частного сыщика по растленному гламуру, и падение славного парня в опасную трясину цинизма и криминала под воздействием роковой блондинки, и просто большое уголовное фиаско. Но объединяет их одно: тревога и отвращение индивида к миру, в котором он принужден существовать среди акул, пираний, золотых рыбок с большими аппетитами и прочих тварей, вскормленных товарно-денежными отношениями. Подобное мироощущение равноценно закладке бомбы под самый фундамент американизма. На такое был способен только эмигрант в первом поколении, и не просто пришлец осиротелый, а еще и с очень вредным характером.

Немцы и немецкие евреи, бежавшие от Гитлера, тут подходили идеально. В богов и людей они не верили с Первой мировой, за которую расплачивались перед всем миром как главные злодеи. В примат американского кино не верили подавно, помня угрюмые вершины своего. Число выдающихся иммигрантов, ставших суперзвездами американской режиссуры, позволяет говорить о довоенном паритете УФА и Голливуда. Приход к власти в Германии нацистов объединил две великие кинематографии на американской земле и обеспечил абсолютное торжество США в киноделе. Новым американцам Эрнсту Любичу, Билли Уайлдеру, Отто Преминджеру, Фрицу Лангу, Джозефу Штернбергу, Фреду Циннеману, Уильяму Дитерле, Уильяму Уайлеру, Роберту Сьодмаку удалось даже продвинуть в Штатах свою иноязычную звезду. Речь, конечно, о Марлен Дитрих, которой, в отличие от прочих соискательниц, нисколько не мешал ее немецкий акцент, потому что на протяжении всей ее американской карьеры фрау снимали исключительно соотечественники. Плевать они хотели на то, как чудно живется в Америке предприимчивому оптимисту.

И создали нуар, скрестив наработки американской бульварной литературы с аурой мрачного немецкого экспрессионизма. Саспенс привыкли оптом отписывать Хичкоку, но тревожные полосы света от жалюзи, фары в глаза, медленные гигантские тени — вообще мощь и эротизм зла — массово принесли на экран именно немцы. В воюющую и победившую нацизм империю добра теперь нечасто проникал солнечный луч. Частные добровольцы сыскного дела лезли не в свои дела и получали по голове. Демобилизованные фронтовики оказывались у разбитого корыта и экстерном зарабатывали себе на электрический стул. Война, как в дальнейшем русская контрреволюция, размыла права собственности, соблазнив бесхозным куском десятки тысяч бывалых и нещепетильных ребят. В канун революции среднего класса бросалось в глаза, что все весомые капиталы времен Депрессии нажиты не трудом, а преступлением.

Кабы не близорукость Фемиды и не прицел на красную опасность, плакала бы по «нуаровцам» горючими слезами решетка и анафема, комиссия по антиамериканской деятельности. И никакой Хэмфри Богарт со своей бабой им бы не помог. Снова повезло колобкам. От смуты ушли, от Гитлера ушли — от тебя, мурло маккартистское, подавно уйдем. Но больше всего повезло им в середине 50-х, когда молодые ребята из «Кайе дю Синема» — будущая французская «новая волна» — вычленили жанр, описали его научно, назвали красиво и коротко и воспели создателям осанну. С той поры, как только где сольются воедино ночь, тревога, блондинка, взаимное ожесточение всех со всеми и манящая атмосфера преступления, готов нуар.

Хоть ревнивые американцы и не торопятся признавать его за отдельный жанр.