Загадка власти в Японии: Народ и политика в безгосударственной нации

К. ван Вольферен

VAN WOLFEREN KAREL. THE ENIGMA OF JAPANESE POWER: PEOPLE AND POLITICS IN A STATELESS NATION. — L.: MACMILLAN, 1989. 496 P.

Книга К. ван Вольферена, прожившего около 20 лет в Японии, на мой взгляд, — одна из лучших, написанных об этой стране. Помню, в какой восторг пришел А.А. Зиновьев, прочтя объемный реферат по «Загадке власти в Японии». «Вот если бы по каждой крупной стране была такая книга», — сказал он. Ван Вольферен предлагает совершенно иной по сравнению с устоявшимся взгляд на японскую реальность. Это взгляд европейца, но — изнутри, попытка объяснить японскую жизнь, исходя из нее самой, в соответствии с ее мерой, а не той, что навязывается извне.

В то же время это взгляд исследователя, не купившегося на то, как сами японцы хотят представить себя, финансируя западных ученых и журналистов. Важную роль в закреплении положительного образа Японии и ее системы играют иностранцы, особенно представители западной академической науки. Ни одна страна в мире не может сравниться с Японией по тем расходам, какие она официально несет на лоббирование в Вашингтоне. Японское правительство и корпорации нанимают лучших юристов и бывших членов президентской администрации, чтобы отстаивать свою позицию. Значительная часть академических исследований, проводимых западными учеными-японоведами, финансируется японскими учреждениями.

«Вопрос о том, что же побуждает японский народ к нынешней гонке, стал одной из международных головоломок. Ради какой конечной цели они отказываются от жизненных удобств и рискуют навлечь на себя враждебность остального мира?» Легко понять, что японцы хотят заработать как можно больше денег, но непонятно, зачем они направляют свои усилия на завоевание все большей части внешнего рынка, если это не ведет ни к росту их благополучия, ни к культурным достижениям.

Коллективную волю, которая доминирует в Японии, обычно преподносят как якобы благожелательную, ненасильственную и целиком определяемую уникальной культурой. Но это объяснение не отвечает на вопрос, откуда исходит политическая сила. «Власть, которая систематически подавляет индивидуализм в Японии, не опирается на утвердившийся в центре жесткий режим. Япония столь же отличается от коллективистских коммунистических государств Восточной Европы и Азии, сколь и от рыночных государств Запада».

Непонимание на Западе механизмов взаимодействия народа и власти, обеспечивающих устойчивое существование «недиктаторского коллективизма» в Японии, чрезвычайно затрудняет урегулирование отношений с этой страной, необходимость в котором возрастает тем больше, чем сильнее становятся трения в экономических взаимоотношениях с ней. Среди расхожих ошибочных представлений о Японии ван Вольферен выделяет два главных, мешающих странам Запада блокировать японскую «игру не по правилам». Прежде всего, это вера в существование ответственного правительства и в то, что эта страна имеет свободную рыночную экономику.

Система власти в Японии исторически сложилась так, что здесь нет социальной группы или слоя, стоящего над всеми остальными. Ныне наиболее влиятельные группы включают определенных министерских чиновников, некоторые политические клики и кучку бюрократов-бизнесменов. Есть еще много менее значимых групп, таких как сельскохозяйственные кооперативы, полиция, пресса и гангстеры. Все они — составные части системы (японской), которую, как подчеркивает автор, ни в коем случае нельзя отождествлять с государством. Упомянутые группы полуавтономны, и ни одна из них в полной мере не господствует над другими. Ван Вольферен пользуется термином «японская система», поскольку считает, что термины «государство» (state) и «гражданское общество» (civil society) не имеют никакого отношения к японской реальности и применение их к ней создает ложный образ, фикцию.

Другое заблуждение, определившее отношение Запада к Японии вскоре после войны, — это представление о ней, как о стране с «капиталистической, свободной рыночной» экономикой. Пример Южной Кореи и Тайваня, во многом повторивших японский опыт (даже в отсутствие ее культурных и психологических особенностей) и ставших индустриальными державами явно не под действием свободных рыночных сил, позволяет по-новому взглянуть на японское «экономическое чудо». Сила этих стран заключается в союзе бюрократии и промышленников.

Еще одна фикция, связанная с институтами государственной власти, — свободное волеизъявление народа, определяющее состав законодательного органа. Отсутствие свободы выбора проявляется хотя бы в том, что на протяжении всего послевоенного периода у власти пребывала лишь одна партия — Либерально-демократическая партия (ЛДП), и по этому признаку японскую систему можно было бы назвать однопартийной. Но и такое определение неверно, так как ЛДП фактически не является партией. Это в первую очередь, и главным образом, машина для сбора голосов избирателей. Деятели ЛДП обеспечивают себе большинство в парламенте не политическими лозунгами и программой действий в национальном масштабе, а с помощью махинаций, подчеркивая свои связи с правительственными кругами, от которых зависит значительная часть поступлений в местные бюджеты. Обычно ЛДП называют правящей партией, но это еще одна терминологическая ошибка.

Отсутствие вершины во властных структурах, нейтрализующей действие центробежных сил, связанных с противоречивыми интересами ведомств и групп, не вызывает тем не менее анархии в обществе. Поддерживаемый в нем порядок и дисциплинированность японцев выражены настолько, что возникает мысль о существовании какой-то другой политической силы, поддерживающей единство нации. Эту силу, цементирующую общество и лишающую его инициативы (оборотная сторона дисциплины), автор образно называет «железными объятиями» (an inescapable embrace) японской системы.

Японцев сызмала воспитывают в сознании, что их жизнь во многом устраивается другими. Почти всем совместным мероприятиям, будь то школьные вечера или осмотр цветущих вишен, предшествует такая кропотливая подготовка, и сценарий их проведения соблюдается столь неукоснительно, что внешний наблюдатель видит, прежде всего, их заорганизованность, убивающую всякое веселье. «То, что верно в отношении отдельно взятого японца — что он ведет себя так, будто постоянно в точности знает, какое пространство ему предназначено, — в общем, верно и в отношении японских организаций».

Современные политические системы, к которым Япония формально причисляет себя, основаны на представлении, что носителем суверенитета является народ, и фундаментальный принцип этих систем — отделение церкви от государства, ставшее результатом многовекового их противостояния в Европе и некоторых странах за ее пределами. Разумеется, японская система не может иметь такой фундамент, поскольку здесь не было и нет самостоятельного религиозного движения. Любой противник политического status quo в Японии оказывается в затруднении, какие именно институты власти и как надо менять, поскольку власть эта рассеяна и неуловима. Несогласные с режимом быстро обезвреживаются и предаются забвению, а если они слишком шумливы и не позволяют не замечать себя, то они ассимилируются естественным путем как действующая часть системы. «Объятия системы воистину железные: они простираются до таких институтов — рабочего движения, органов просвещения, прессы, которые в других недиктаторских обществах зачастую находятся в натянутых, если не открыто враждебных отношениях с общественно-политическим строем. Мы уже взглянули на прирученные рабочие союзы Японии. Столь же критически важны для выживания системы японские школы и газеты. Об исключительной широте ее объятий особенно красноречиво говорит включение в нее даже таких элементов, которые в других странах обычно считаются антиобщественными: речь идет о преступных элементах. Может показаться неприличным сваливать в одну кучу школьников, журналистов и гангстеров, но между японскими школами, газетами и организованной преступностью есть то общее, что они в высшей степени политизированы в качестве слуг системы».

В Японии имеется четко различимый правящий класс, состоящий из чиновников, высших представителей бизнеса и части ЛДП. Все они, прежде всего, администраторы. Причем в этом классе нет места для честолюбивых политиков. Это, строго говоря, не наследственный класс. Доступ в него довольно открыт, хотя и в меньшей степени, чем в первое десятилетие после Второй мировой войны. «Войти в сравнительно обширный администраторский класс Японии можно только по очень узкой лестнице от вершины школьной иерархии. Его раздирают внутренние конфликты, однако перед остальной частью общества он предстает поразительно единым фронтом. А так как его выживание зависит от выживания системы, его главная цель, не вызывающая разногласий, — это сохранение системы».

Японцев приучают воспринимать как естественный порядок вещей их одностороннюю зависимость от тех, кто стоит выше на социальной лестнице, и в итоге у многих развивается психологическая потребность в этом. Это вполне соответствует привнесенной конфуцианской идеологии, но в Китае философская мысль пыталась найти рациональное обоснование неравенства и преодолеть основное противоречие между необходимостью в иерархической организации общества (выведенной из исторического опыта) и необходимостью смягчить несправедливости, присущие такой системе. В Индии вопрос о том, как соотносятся осуществление власти и повиновение ей, также стал интеллектуальной проблемой, которая была решена путем обращения к религиозной санкции. В Японии же для обоснования неравенства отношений не потребовались ни религия, ни поиски рационального объяснения в виде какой-нибудь теории управления государством. Единственным его оправданием служит ссылка на доброту как неотъемлемое свойство человека.

При всей внешней открытости Япония до сих пор психологически изолированная страна. Наиболее ярко это иллюстрируется феноменом так называемых вернувшихся юношей (кикоку сидзо) — японских детей, которые некоторое время учились за границей, пока их отцы работали в заморских офисах своих компаний. Образование, полученное за границей (кроме приобретения знаний по техническим и естественнонаучным дисциплинам), обычно служит препятствием для работы в системе. Поэтому подростки, вернувшиеся на родину и продолжающие здесь свое образование, воспринимаются как неблагополучные дети. Мало того, что их не ценят за объем и новизну тех знаний и опыта, которые они по возвращении привносят в японские средние школы и университеты, они еще и сталкиваются с явной неприязнью окружающих, а в классе их часто изводят насмешками и разными выходками. В результате «в них неизменно поселяется чувство своей испорченности. Проблема настолько серьезна, что пришлось создать особые школы для перековки их в нормальных японцев. Их учителя жалуются, что они задают слишком много вопросов. За явное нежелание бесконечно и везде соблюдать школьные правила их клеймят как потенциальных нарушителей общественного порядка. Их заставляют следить за своей походкой и манерой смеяться, так как по этим признакам их могут тотчас же принять за изгоев в собственной стране. Компании стараются не принимать тех, кто жил за границей, опасаясь, что их поведение может расстроить работу коллектива».

В заключение ван Вольферен отвечает на вопрос, может ли положение измениться. Теоретически такая возможность есть. Характер системы, как показано в книге, в конечном счете определяется политическими отношениями. А ничто относящееся к политике не бывает окончательно необратимым. В принципе нет оснований утверждать, что японцы обречены всегда оставаться под политической опекой. Но ближайшее будущее не внушает оптимизма.

Персидская казачья бригада 1879–1921 гг.

Н.К. Тер-Оганов

М.: ИВ РАН, 2012. 350 С.

В 1879 году по просьбе персидского шаха из династии Каджаров Насер эд-Диншаха была учреждена Персидская казачья бригада. Проезжая через Ереванскую губернию России, он насмотрелся на дислоцированные там после окончания войны с Турцией казачьи полки и принял решение реорганизовать свою кавалерию на казачий лад. В эту официальную версию автор книги вносит коррективы, отводя значительную роль в переустройстве персидской армии русскому генералу В.А. Франкини. В любом случае шах обратился к русскому царю с просьбой прислать военных инструкторов для обучения части кавалерии. Миссию возглавил полковник А.И. Домантович.

«Первая русская военная миссия под руководством А. Домантовича прибыла в Тегеран 7 мая 1879 года. Через пять дней Насер эд-Дин-шах принял А. Домантовича и предложил сформировать казачий конный полк в четыреста сабель». В результате проведения большой работы уже в первых числах августа полк был готов к смотру. Выучкой и внешним видом полка Насер эд-Дин-шах остался настолько довольным, что сразу же приказал А. Домантовичу увеличить состав полка до шестисот человек, т.е. создать два полка по триста клинков, фактически кавалерийскую бригаду. Однако все попытки военного министра включить в состав полка дополнительно еще 250 мухаджиров (переселенцев-мусульман с Кавказа) окончились безрезультатно. Тегеранские мухаджиры, опасаясь насильственного зачисления в бригаду, выразили протест и сели в бест в мечети Шах Абдоль Азима. Острая реакция мухаджиров вынудила шаха и сепахсалара (главнокомандующего) отказаться от формирования второго казачьего полка из мухаджиров, его решили укомплектовать добровольцами. Вскоре А. Домантовичу удалось укомплектовать второй казачий полк, о чем восторженно сообщала своим читателям 27 октября 1879 года иранская военная газета «Марих».

Следующим после Домантовича командиром бригады, которую обучали по сокращенным русским военным уставам, стал полковник П. Чарковский. В начале 1890-х годов из-за финансовых проблем и социальной розни между знатными и незнатными мухаджирами казачья бригада едва не была расформирована. Тем не менее она сохранилась, приобрела черты «преторианской гвардии» и стала проводником русских интересов в Тегеране. Этому в немалой степени способствовали экономическая экспансия России и усиление влияния военных кругов на внешнюю политику страны, а также деятельность ее нового командира полковника В.А. Косоговского (назначен в 1894 году).

Бригада сыграла большую роль в восшествии на престол Мозаффар эд-Дин-шаха в 18 96-м. В том году панисламист Реза Кермани смертельно ранил Насер эд-Дин-шаха. Ответственность за неприкосновенность шахского трона, как и охрану порядка в Тегеране, первый министр Амин ос-Солтан возложил на двух иранских вельмож и полковника Косоговского. До приезда в Тегеран наследника престола Мозаффар эд-Дин-мирзы полновластным хозяином столицы был полковник Косоговский. Он со своей бригадой обеспечил новому шаху Ирана мирный и беспрепятственный въезд в Тегеран, за что 26 мая 1896 года Мозаффар эд-Дин выразил ему у ворот столицы личную благодарность. Казачий конвой сопровождал шаха до самого дворца. В знак своей благодарности, при вступлении на престол Мозаффар эд-Диншах пожаловал полковнику Косоговскому драгоценную награду — перстень, усыпанный бриллиантами. Это была первая награда, пожалованная новым шахом.

О роли бригады в возведении на престол Мозаффар эд-Дин-мирзы на шахский трон и о ее месте в иранском обществе британский военный атташе в Тегеране Генри Пико писал следующее: «Бригада подтвердила свое качество и характер своим прекрасным поведением во время смерти Насер эд-Дин-шаха. Его величество Мозаффар эд-Дин-шах очень ей обязан оказанными ею услугами в тот критический момент. В Тегеране, где все расстроено и разрушено, как европейцы, так и персы считают ее единственным стабильным элементом».

При новом шахе казачья бригада впервые за всю историю регулярной армии Ирана вышла из подчинения военного ведомства и стала подчиняться непосредственно садр-азаму (первому министру), что резко повысило ее статус. «О возросшем престиже Персидской казачьей бригады свидетельствует тот факт, что все губернаторы, получавшие назначение в провинции, по свидетельству российского посланника Аргиропуло, ходатайствовали перед правительством о предоставлении в их распоряжение казаков для конвоя и охраны. Более того, некоторые губернаторы, такие как новоназначенный правитель Шираза, сменивший на этом посту Фарман Фарму, поставил своим непременным условием (для принятия ответственной должности в столь обширной провинции, границы которой простирались до берегов Персидского залива) выделение для него казачьего отряда».

Огромную роль в укреплении позиции Персидской казачьей бригады и, следовательно, России в целом сыграли два события. Первое: организация в Иране новой таможенной системы и заключение русско-иранской таможенной конвенции; второе: русский заем 1900 года. Благодаря последнему Персидская казачья бригада стала финансироваться русским Учетно-ссудным банком, куда непосредственно стали поступать доходы с северных таможен.

Британцы очень быстро поняли ту угрозу, которую несет их интересам в Иране казачья бригада. Их человек, каджарский принц Айн од-Доуле, взялся за бригаду. В первую очередь он изменил статус командира бригады, подчинив его снова военному министру, своему родному брату — бездарному и коррумпированному Ваджихулле-мирзе. Став премьер-министром Ирана, принц потребовал урезать бюджет бригады на четверть, однако демарш нового командира полковника Ф.Г. Чернозубова заставил его отступить. Значительную роль бригада сыграла в годы Конституционного движения в Иране (1906–1911), в частности, в событиях 1908 года. 23 июня бригада под командованием полковника В.П. Ляхова разгромила меджлис — оплот противников нового шаха Мохаммада Али. Русская либеральная пресса, к радости англичан, обрушилась на выполнявшего свой долг Ляхова. На Западе начала свое хождение «фальшивка» — так называемые «рапорты Ляхова», якобы выкраденные у него.

«В годы Первой мировой войны бригада, которая по заданию царских властей выполняла определенные военно-жандармские задачи в Северном Иране, стала стремительно увеличивать свою численность: в административных центрах северного Ирана начали возникать казачьи отряды, что способствовало небывалому росту здесь русского влияния. А в декабре 1916 года бригада была переформирована в дивизию».

Англичан беспокоило революционное движение в Иране и влияние на него большевиков. Кроме того, они решили отстранить от власти ее командира полковника Г.И. Клерже. Они обратились к антибольшевистски настроенному офицеру полковнику В.Д. Старосельскому, тот договорился со своим другом, начальником Хамаданского отряда дивизии полковником Филаретовым, и по приказу последнего полковник его отряда Реза-хан (будущий военный министр Ирана и основоположник династии Пехлеви) со своим батальоном так незаметно взял в окружение казармы дивизии, что казаки не успели оказать сопротивление. После этого Реза-хан направился к резиденции командира Персидской казачьей дивизии, где его ожидал полковник Филаретов. Филаретов и Реза-хан вместе вошли в кабинет Клерже и от имени иранских офицеров потребовали, чтобы он сложил с себя командование дивизией и передал свои полномочия полковнику Старосельскому. По сути, это был внутридивизионный переворот с далеко идущими последствиями.

«В результате этого переворота коренным образом изменилось отношение англичан к дивизии. Если раньше англичане постоянно стремились уничтожить или же, по крайней мере, максимально ослабить бригаду, то теперь, в день переворота, 2 февраля 1918 года, по соглашению, заключенному английским посланником Марлингом с полковником Старосельским и иранским правительством, английская сторона брала на себя обязательства по содержанию Персидской казачьей дивизии и обещала ежемесячно выделять 160 тыс. туманов для ее нужд».

Большевики были враждебно настроены к Персидской казачьей дивизии, считая ее рудиментом царского режима в Иране, и по этой причине через своего посланника Коломийцева передали иранскому правительству послание, в котором требовали отставки русских офицеров дивизии. Однако правительство Восук од-Доуле, пришедшее к власти 5 августа 1918 года и финансируемое англичанами, не посмело признать советскую власть.

«Укрепившись в Иране, англичане поставили перед собой задачу — реформировать вооруженные силы Ирана под началом английских офицеров. Реформа подразумевала создание однотипной регулярной армии на базе казачьей дивизии. Но на пути реформы встали русские офицеры дивизии под начальством полковника Старосельского. Отставка полковника Старосельского и вместе с ним всех русских офицеров дивизии в конце октября 1920 года означала переход Персидской казачьей дивизии под полный контроль англичан. Однако установление в 1920–1921 годах советской власти в Закавказье, усиление большевистского присутствия в Северном Иране, а также успехи советско-иранских переговоров изменили ситуацию в стране не в пользу англичан.

Так и не добившись ратификации англо-иранского соглашения 1919 года в иранском меджлисе и встав перед необходимостью вывести свои войска из Ирана, англичане для сохранения своего контроля над страной решили привести к власти антибольшевистски настроенного военного диктатора. План военного переворота был задуман и организован англичанами и осуществлен отрядом Персидской казачьей дивизии под руководством полковника Реза-хана и Сеидом Зия эд-Дином 21 февраля 1921 года. В дальнейшем, в течение 1921 года, в ходе проведения военной реформы Реза-ханом на базе Персидской казачьей дивизии впервые в Иране была сформирована однотипная регулярная армия». «Став сначала командиром Персидской казачьей дивизии, а затем и военным министром, Реза-хан фактически провел в жизнь английский план реформирования вооруженных сил Ирана. К концу 1921 года на базе Персидской казачьей дивизии им была создана общегосударственная регулярная армия». Установление династии Пехлеви казалось полной победой британцев в Иране. Но реальность оказалась интереснее: на Востоке появились новые игроки — СССР и США.