Выставка «Советский неореализм. 1953–1968» в конце прошлого года состоялась в музее Санкт-Петербургской академии художеств, а затем переехала в столичный «Новый Манеж». На ней были представлены курсовые и дипломные работы студентов пятого курса академии, в то время именовавшейся Ленинградским институтом живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина. Собственно, проект и задумывался как иллюстрация петербургской академической школы периода «оттепели», уместившегося в рамку двух дат — смерти Сталина в 1953 году и Пражской весны 1968 года.

Идея проекта вроде бы напрашивалась, поскольку живопись этого периода оказалась в слепом пятне между яркими течениями официального и неофициального искусства, а родилась тем не менее случайно. Куратор выставки, ректор Санкт-Петербургской академии художеств Семен Михайловский набрел в хранилище методических пособий академии на студенческий архив тех лет и обнаружил в этих работах нечто новое, непредвзятое и на современный взгляд необычайно свежее. Полотна были в ужасающем состоянии. Два года их реставрировали, прежде чем явить свету 150 изобразительных штудий 50–60-х.

У нас как-то не принято восхищаться изобразительным искусством советского прошлого, особенно того, что получило ярлык «официального искусства». Мы гордимся авангардом, благоволим «суровому стилю», отдаем должное работам нонконформистов и понимаем соцарт, но стыдимся и отрицаем социалистический реализм — за идеологию, за портреты вождей, главнокомандующих и партийных лидеров, за унылый и лицемерный стандарт общего аршина.

На выставке этот самый реализм оказался с необщим выражением неожиданно человеческого лица, «оттепельным» и смутно знакомым по кинофильмам «оттепели», по иллюстрациям к детским книжкам, по песням бардов, которые мы отлично знаем и помним, а вот от живописи не осталось следа. Оказывается, она ничуть не хуже других искусств свидетельствует о наивности и молодости мира, когда впервые в советской истории, казалось, посветлело, железный занавес — если не рухнул, то дрогнул, воздух сдвинулся с места, советский человек почувствовал себя частью планеты. Это движение воздуха породило в стране культуру шестидесятников. Твардовский напечатал в «Новом мире» Солженицына. В Политехническом читали новые стихи новые поэты. В кинематографе зашагали по Москве «физики» и «лирики». Гагарин увидел планету со стороны. Все уверовали в светлое будущее, которое и в самом деле было не за горами, а здесь и сейчас — поскольку все оно уместилось в настоящее, пока воздух не вернули на место, и без легкомысленных колебаний впредь. Шестидесятники превратились в диссидентов, заключенных и эмигрантов. Художники нонконформисты, не желавшие исполнять идеологический заказ, получили статус «неофициальных», их искусство раз и навсегда разошлось с временем страны, а когда страны не стало, сверять часы было уже поздновато. Но такого печального конца истории на выставке «Советский неореализм» как раз не встретится. Студенты академии, чьи имена мало что говорят широкой публике, дышали тем самым поколебленным воздухом, писали его и людей в свитерах.

Термин «неореализм» появился на Западе как раз в 1950-е и стал ассоциироваться с итальянским кино, где не воздух колебался, дрожала земля. Пережив Вторую мировую, писатели, режиссеры и художники получили возможность и, главное, время снова разглядывать мир во всех его подробностях, всматриваться в людей, различать их странности, костюмы и носы. В этом смысле неореализм не слишком соответствует интерпретации Семена Михайловского. Для него приставка «нео», похоже, означает не столько новое отношение самих художников к жизни советских людей, сколько новое для нас восприятие ушедшей эпохи, новизна ее изображения для современной публики. Экспозиция действительно вышла романтическибеспечальная, без обременений историческими смыслами. Только жизнь в ее частных трудах, так и разобранных по соответствующим разделам: «Мечтатели», «Физики и лирики», «Трудовые будни», «Спорт», «Лето», «Балет», «Дети», «Дорога», «Новости дня». Никаких вождей, красноармейцев, победителей соцсоревнований, строителей коммунизма, просто строители, просто молодожены, просто на коньках покататься вышли. В постановках — традиционных заданиях академии — тоже все больше студенты. На одном из полотен студентки Нины Суздалевой, названном «Мужская фигура в черном спортивном костюме», изображен актер Юрий Каморный, тогда, в 1965 -м, — студент театрального вуза, подрабатывавший натурщиком. Студенты-художники, обучавшиеся в мастерских Андрея Мыльникова, Евсея Моисеенко, Виктора Орешникова, Иосифа Серебряного, Михаила Таранова и других, писали своих ровесников и ровесниц за обыденными занятиями. На лавочке, с собакой, на прогулке с велосипедами, на лыжах и коньках, с гитарой, возле кульмана или за чтением газеты в метро. Среди творческих заданий лирические изображения шахтеров, врачей, строителей. И все эти люди излучают удовольствие жить. Даже «Натюрморт с кирпичами» смотрелся на выставке эдаким красавцем. Отдельный интерес представляют архитектурные проекты студентов мастерской Евгения Левинсона или Армена Барутчева. Следуя государственному призыву отказаться от украшательства, преодолевать излишества сталинского ампира, они создают проекты в духе конструктивизма, функциональные, то есть отвечающие духу времени на всем Европейском континенте, хотя и не осуществленные.

Осуждать авторов этих дипломных работ за наивность и недальновидность, розовые очки беспечной молодости как-то совершенно не получается. На этой выставке нет лжи. Так бывает в молодости во все времена, особенно на сквозняке эпох. В этих работах, наблюдающих жизнь, текущую своими руслами, нет инфантилизма. Некоторые из этих становящихся художников пережили блокаду Ленинграда, их преподаватели вернулись с фронтов.

Евсей Моисеенко ушел добровольцем в народное ополчение, был в плену и концентрационном лагере в Альтенграбове. Иосиф Серебряный в блокадном Ленинграде рисовал плакаты для фронта. Андрей Мыльников находился на оборонных работах под Ленинградом. Тем и притягательна эта история: после исторического раскардаша вернуться к ремеслу и продолжать традицию, передавать ее в будущее, а светлое оно или серое, для хорошего мастера колориста не так уж и важно, профессии обязан больше, чем окружающим потемкам. Кстати, что касается колорита, палитры, преподаватель Виктор Орешников, ставший ректором института им. Репина в 1953 году, был учеником Петрова-Водкина, Мыльников обучался у Грабаря, а Моисеенко сформировался как художник под влиянием представителя «Бубнового валета» Александра Осмеркина.

Выставка как-то мягко и ненавязчиво, совершенно в присущей ее экспонатам стилистике демонстрирует легкий сдвиг в отношении советского человека, художника к объекту письма. И не то чтобы западная культура как-то проникает в отдельно взятую жизнь, но ближе становятся русские живописные традиции начала века. Отчасти и этим вызван интерес коллекционеров и галеристов к советской живописи 50-х, хотя, конечно, велик соблазн вытащить нечто неприевшееся из «слепого угла».

Связь поколений ощутима даже на уровне тем. Если художники авангарда в советское время, избегая обвинения в формализме, «сбегают» в пейзажи и натюрморты, то студенты, вдохнувшие воздуха «оттепели», со временем, избегая идеологического пресса, выберут в дальнейшем то же направление движения: пейзаж, натюрморт, портрет или жанровую композицию. Кто-то, как Нина Суздалева или Владимир Песиков, стал преподавателем в академии. Некоторые студенты состоялись как живописцы: Борис Власов, Юрий Межиров, Олег Гадалов. Не становясь попутчиком режиму или его гонителем, оставаться верным своему призванию — не самая очевидная сегодня ценность, и этому тоже учит Академия художеств.

Своего рода мода на советскую живопись 50-60-х начала проявляться где-то в начале нулевых годов. Среди имен, на которые есть спрос, автор статьи обнаружила в том числе и студентов, чьи работы были представлены на выставке «Советский неореализм». Их произведения оцениваются экспертами не в пример дешевле тех же нонконформистов или концептуалистов, но и покупают эти работы не из соображения долгосрочных инвестиций, а из необходимости в чистой и яркой эмоции, в атмосфере, на которую все они оказались такие несомненные мастера. Имена все негромкие, зато живопись настоящая, давно признанная и западными искусствоведами тоже. Выставку ждут в Милане, и, скорее всего, итальянская гастроль пройдет успешно.

Объяснить проще цитатой из воспоминаний московской художницы Нины Ватолиной: «Фантастическая история! Холст, несколько слоев краски, легкие или плотные, дробные или широкие прикосновения кисти, и — чудо! Возникает человек, возникает время, и даже откуда-то начинает выглядывать и тот, кто остановил на холсте очарованье и смысл прожитого когда-то мгновенья — возникает художник».