Хорошо известные читателям превосходство хоббита над бочками эльфов и его ультиматум гномам во втором и третьем фильмах последуют, соответственно, в 2013 и 2014 годах.

У хоббита Бильбо всегда было круглое лицо Евгения Павловича Леонова с иллюстрации Михаила Беломлинского к первому изданию книги на русском языке, лицо работника детского сада, прикидывающегося джентльменом удачи.

Теперь у малорослика внешность новейшего доктора Ватсона. Артисту Мартину Фримену даже не обязательно перевоплощаться, чтобы походить больше на уютного домоседа, чем на вора, добытчика, искателя приключений и победителя дракона.

Первыми это заметят гномы, выдержавшие внутри себя не один поединок жадности с доблестью, но разве и без них неясно, что от героев, если они все-таки существуют, слишком много мороки и бряцания.

Всем удобнее, когда никто не догадывается, что рядом герой, и выпускать из себя в сияющих доспехах образ — малыми дозами, не в ущерб чужому тщеславию. Поэтому да здравствует обыватель с сюрпризом, особенно если их естественное производство налажено по принципу лотереи — один на миллион, а прочие набиты значками, календариками с логотипом создателя и скидочными бонусами. Недостачу здоровой начинки возместят кино и беллетристика, уже почти век успешно сбывающие обывательскому легиону льстивые зеркала.

Словом, умеренность похвальна, и Бильбо Бэггинс твердо намерен ее воплощать, пока дозатор вдруг не отказывает. Тринадцать диснеевских гномов, ввалившихся в дом Бильбо, отступают на третий план, оставляя первых два проявляющимся, как снимок, чертам их спутника. Как будто пирамида, тщательно выстроенная из гномов, их песен, характеров, аппетитов, рухнула, а замыкавший ее Бильбо остался в воздухе без страховки и крыл.

Мир нечаянно оказался настолько большим, что при соприкосновении с ним представления хоббита о себе самом стали решительно и необратимо меняться. Кто он такой — мохнатые лапы, наружность лавочника, тоска по дому, малый рост — никто в Средиземье не знает. Ни тролль, ни дракон хоббитца даже не нюхали. Гэндальф считает это большим преимуществом, и не без причины. Очень полезно расстаться с устоявшимися представлениями о себе, не видеть себя глазами, привыкшими к тому, что они видят. Это избавляет от стереотипов и позволяет лучше с собой познакомиться, больше, собственно, некому. Интерес нового окружения в основном сводится к тому, каков ты на вкус, не костист ли.

В привычном взгляде на хоббита его соседей или гномов нет ни роковой романтики, ни эпического размаха, ассоциирующихся с героизмом и оттерших, к примеру, деликатность и доброту из кандидатов на доблесть. Только Гэндальф знает, что пощадить жизнь — есть наивысшая отвага, но скажет об этом очень тихо и только мистеру Бэггинсу. Как, несомненно, древнему культурному герою, ему также известно, что обывателей с сюрпризом не бывает, это либо удобный миф-колыбельная, либо маньяки-убийцы. Кстати, именно Гэндальф преподает образец блистательной самоидентификации, в первых же кадрах объявляя Бильбо: «Я Гэндальф, а Гэндальф — это… Я».

Бильбо следует за гномами к Одинокой Горе, ему бывает мучительно, неприятно и иногда обидно, но золотой характер не окисляется, и к финалу в Бильбо кристаллизуется очень простая и понятная волонтерская позиция — у гномов нет дома, им надо помочь. В таком случае, возможно, что и дракон — это всего лишь метафора, и в целом уже побежден, едва лишь ты скажешь себе, что другому тоже нужен дом, немножко счастья и чтоб никто не ушел обиженным.

Недаром Питер Джексон если и показывает огнедышащего Смоуга, то такой фигурой речи, pars pro toto — частями вместо целого, то пламенем рыгнет, то хвост прочертит, то око (одно!) нальет янтарной кислотой.

Тот же сбой пропорций происходит и с книгой Толкиена, фронтовика, ветерана, пишущего в 1937 году свою сказку, будто он и есть Бильбо, севший за мемуары в алом переплете, об опасном пути, невеселом возвращении, обернувшемся невозможностью вернуться, потому что стать прежними не под силу даже самым выдержанным обывателям, наконец, о Битве Пяти Воинств, положившей конец серебряному веку, прежней Европе и одному тридевятому царству, власть в котором на последующие семьдесят лет захватили товарищи орки.

В этой красной книге героизма описаны самые скромные, но и самые убедительные его проявления, и разве что между строк проявится понимание того, что дорога — всегда только туда, а обратно, в том-то и сюжет, еще никто не возвращался, если этот кто-то взаправду куда-то ходил.

Через простодушие сказки и хорошие шутки вроде изобретения гольфа путем рубки головы прорывается такое большое и непосильное знание о мире, что можно и отпугнуть. Но Толкиен, конечно, выдерживает дисциплину избранной художественной формы, как Фродо, не уступавший колечку.

Зато фильм «Хоббит. Нежданное путешествие» оказался прекраснейшей из сказок благодаря тому, что у Джексона регулятор с самого начала барахлит, и режиссер ведет себя не столько как мастер и маг, а как фэн, не желающий расстаться ни с единой деталью, возмечтавший укрупнить все, что поддается линзе, преобразует маленькую повесть в триптих. Джексон добавляет новые линии, вскользь брошенное в книге слово он превращает в разработанный эпизод. Если не сваливать все на студийную жадность и расчет маркетологов, то это и представляется наилучшим подходом. Впереди еще два фильма по три часа каждый, с без преувеличения родными персонажами и стихией ничем не омраченного, неподражаемого комизма первоисточника. Поди плохо их предвкушать.

Что бы ни мерещилось поклонникам Толкиена, его Трилогия Кольца и путешествие хоббита — книги, принципиально разные в том, что касается формы, а не принципов универсума.

«Хоббит, или Туда и обратно» — небольшая детская вещица с хитрой задачей объяснить метафизику пути на пальцах и показать, как в результате путник приходит к себе.

В трилогии в этот тихий внутренний ход становящейся личности вторгается геополитика. Внутренний мир экстериоризуется, выносится наружу, его уродства и красы образуют целые массивы и ландшафты, и Джексон возводит эту метаморфозу в принцип своей круглейшей трилогии.

Герой «Хоббита», напротив, впускает мир в себя и, порция за порцией, прививка за прививкой, повышая допустимую дозу, уточняет свое внутреннее устройство. Центром этого эпизода трилогии становится сцена с Горлумом, чья идентификация так и застряла в пещерах гоблинов на стадии агрессивной шизофрении: у Горлума два взгляда, два голоса, два подхода, впрочем, зубов девять.

Даже пейзажи Джексон прорабатывает здесь иначе — они в основном состоят из воздуха, из неба, из необъятности. Они — главная сенсация, развертывающаяся на экране, как письмо светом, инструмент настройки и идентификации личности. Технологии в данном случае представляются чересчур несущественными для обсуждения — каждый волен выбрать формат по себе, к услугам зрителя 3D, стандартная проекция и сверхчеткая.