Сережа Баландин — хрестоматийный, классический петербургский алкоголик. Коротенькие серые брючки, кеды, реденькие волосы, ясные глаза и ума палата номер шесть. Он печально молчалив с утра, как поэт, которому вдруг открылось не очень утешительное будущее. Таким он будет до 11, потом приобретет в магазинчике «Две обезьяны» чекушку, реальность на время «раскрасится». Но до 11 ни-ни. Какие-то свои малопонятные современным метросексуалам принципы.

В районе Старая Деревня, там, где с одной стороны течет Черная Речка, с другой — Большая Невка, Сережа работает дворником. Перед взором его постоянно маячит, хлопает молитвенными платочками, стремящимися по бечевкам к коньку, буддийский храм. Мы сошлись с Сережей на фоне ожидания. Он одиннадцати часов, я ждал ламу Буду Бальжиевича Бадманова. Буда опаздывал, на втором этаже маялась толпа болящих прихожан, которых он лечит с помощью тибетской медицины. Впрочем, «опаздывал» — слово тут не совсем верное. Время для буддистов — субстанция относительная. Мне хотелось посмотреть, увидеть, чем живет самый западный дацан в Европе под названием «Гунзэчойнэй» — «Источник святого учения всесострадающего владыки-отшельника».

— Несколько раз лицезрел, как они тут мандалу делали, — буровил Сережа. — Это рисунок такой, модель Вселенной, карта космоса, на асфальте из песка разного цвета. Три дня пыхтели, пели, а когда сделали, взяли все в кучу смешали, высыпали в ритуальную чашу и пустили по речке. Как символ некоего непостоянства всего сущего и очищения. Такие дела. Ом мани падме хум, понимаешь.

Лама подъехал на «Ладе-Калине», Сережа поздоровался с ним за руку. Во дворе всюду пахло молоком. Вход сторожили два каменных льва. Он устроил мне экскурсию, но беседа постоянно прерывалась, к нему подходили какие-то люди, он отвлекался. Потом щурил глаза, как солнце на детском рисунке, извинялся. По словам Буды Бальжиевича, дацан в Петербурге сыграл мощную роль в проникновении буддизма в Европу, явился своего рода «окном», «перекрестком». Даже с точки зрения архитектуры в нем присутствуют черты не только традиционного тибетского буддизма, но и европейского модерна.

Строительство храма началось в начале XX века по инициативе буддийского подвижника Агвана Доржиева, представителя Тринадцатого далай-ламы в Петербурге. Впрочем, по переписи населения 1897 года, в Петербурге официально насчитывалось только семьдесят буддистов. Однако интерес к этой религии был в моде среди гораздо большего числа русской интеллигенции. К тому же сооружение храма было шагом политическим. В то время на Тибет претендовала Англия, и сближение с Россией было необходимо далай-ламе.

— В некоторых документах фигурирует еще один человек, без которого тоже невозможно было бы появление здесь этого дацана. Звали этого человека Петр Бадмаев.

— Да. Правда, во многих исторических хрониках он указывается как православный. Я думаю, что этот факт связан с тем, что лейб-медиком Николая II должен был быть по тем временам человек православный. Тем не менее он сделал многое для строительства дацана, разрешил много спорных на тот момент вопросов. В исторических хрониках в основном фигурирует имя Агвана Доржиева. И тем не менее мы должны понять, что Агван Доржиев не появился на пустом месте. Существовали ламы, надо оценить их участие в этом деле, без их участия невозможно было бы такое.

Николай II дал разрешение на строительство храма, и Агван Доржиев купил участок в Старой Деревне. Выбор места был обусловлен сравнительно невысокой стоимостью земли на самой тогда окраине Петербурга. На возведение храма Доржиев потратил все свои средства, также большие пожертвования внес сам далай-лама, буддисты из Калмыкии и Бурятии, местные поэты. Для научного руководства строительством был собран комитет из русских ученых-востоковедов. Художник и философ Николай Рерих был организатором монументальных работ. Поначалу Рерих предлагал умопомрачительный по задумке проект доставки настоящего буддийского храма из Бирмы. Но после составления бюджета этого мероприятия от идеи, понятное дело, пришлось отказаться.

Архитектором храма был выбран Гавриил Васильевич Барановский, известный зданиями «елисеевских магазинов» на Невском проспекте и Тверской, зданиями мастерских на Балтийском судостроительном заводе. Рерих разработал эскизы витражей. Были учтены погодные условия Санкт-Петербурга: здание строилось из долговечного материала — колотого гранита, внутри было проложено паровое отопление.

В 1915 году храм торжественно открыли. Настоятелем стал сам Агван Доржиев. В жилом здании, входящем в комплекс буддийского храма, стали останавливаться паломники. Время от времени Доржиев ездил с лекциями о буддизме по Европе. В вояже по Парижу его сопровождал поэт Максимилиан Волошин, в залах, где проходили лекции, невозможно было найти свободного места, чуть ли не весь тогдашний бомонд. Казалось, еще чуть-чуть — и многих посетит вожделенная нирвана. Однако в 1919 году храм был бессовестно разграблен. Агван Доржиев провел большую организационную работу по восстановлению буддийского центра и добился его нового статуса как представительства Тибета в Советской России. Это позволило продолжить работу дацана. По словам свидетелей того времени, в храме было многолюдно. Кроме приезжих и местных буддистов многие жители Петрограда пытались отвлечься в его стенах от ужасов военного коммунизма.

В 1930-е годы советская власть как-то так пересмотрела свое отношение к буддистам, что объявила их мракобесами. Начались аресты и репрессии. 85-летний Агван Доржиев был арестован, отправлен в Бурятию, посажен в каземат, где и скончался. Все имущество храма отправили в Музей истории атеизма, а главную статую Будды по большевистской традиции раскурочили. До сих пор ходят слухи, что черепки ее лежат на дне одного из озер Елагина острова. Новая власть использовала здание по своему усмотрению. Сперва там был спортзал, а после, в блокаду, базировались военные радары. Затем долгое время это оборудование использовалось как глушилки, блокирующие сигналы западных радиостанций.

Позже дацан был отдан в хозяйствование биологам. В помещении расположился виварий, где для научных исследований препарировали различных животных, ставили опыты. В общем, храм прошел почти все классические этапы, какие проходили подобные здания. Разве что тюрьмы не было и пионерлагеря.

В 70–80-е годы прошлого века буддизм вновь стал моден в Ленинграде. Здесь появились последователи школы ньингма, что значит «древняя». Это самая ранняя тибетская школа, восходит к Падмасамбхаве, первому известному проповеднику буддизма в Тибете. «Буддийский центр Падмасамбхавы» школы ньингма был основан в Петербурге Александром Куликом. В Ленинград приезжали учителя Кэнчен Палден Шераб Ринпоче и его брат Кэнпо Цеванг Донгъял Ринпоче. Они оба получили образование в Тибете, жили в Индии и Непале, а в начале 80-х годов ездили по Европе и США. В1991 году в Москве братья основали центр, проводили семинары, на одном из которых и познакомился с ними Кулик. Кроме них, посещали город на Неве и другие тибетские учителя той же школы. Главным инициатором их приглашения был Борис Гребенщиков.

В середине 80-х уроженец Осетии Виталий Федько, одно время певший на клиросе в православном храме, тоже увлекся буддизмом. В 1982 году Федько окончил Ленинградскую консерваторию, преподавал в училище при консерватории и ездил в музыкально-фольклорные экспедиции, где столкнулся с традиционными культурами других народов России и увидел, как он утверждает, их существенное родство. Когда группа актеров обратилась к нему с просьбой поставить спектакль по пьесе одного европейского автора, он предложил им пройти через практику медитации, не упоминая ни о какой ее связи с буддизмом. Результат получился сногсшибательный: у актеров, по их словам, «открылись голоса», они сумели сказать то, чего раньше не могли. Люди стали собираться регулярно, из чего затем возникла целая ассоциация. Участники ее вовсе не считают себя общиной и принципиально не регистрируются. Единственная практика, которую проводит ассоциация, — это совместные медитации. Сам же Виталий Федько является ныне владельцем и продюсером киностудии «Корона-фильм».

А что же с дацаном? «Источник святого учения всесострадающего владыки-отшельника» был возвращен буддистам в 1990 году в весьма неприглядном состоянии. Буда Бальжиевич рассказывает, как они с упорством муравьев копошились здесь и днем, и ночью, восстанавливали, обновляли, молились и уповали. Сегодня в храме постоянно хлопает массивная дверь. Здесь работают астролог, тибетские эскулапы, ведутся регулярные службы. Периодически для всех желающих выставляются буддийские святыни и реликвии, по словам ламы, приносящие радость и энергию.

Мы попали на одну из таких служб, хурал в память об умерших. Сидели на полу в позе лотоса рядом со студенткой из академии Репина Дашей, на фоне статуи Будды я приметил Баландина. Бил барабан, дымились благовонные палочки, монахи прятали какие-то записки в рукава, извлекали звуки из самых глубин горла. Ни черта непонятно, но отчего-то хорошо, даже, в общем, уютно. А в конце службы Даша протянула мне несколько крохотных карамелек, я, как и все, покачал их, сложив из ладоней лодочку, потом сунул в рот. Подавился и вышел на воздух.

Баландин вышел минут через десять. Я стоял на крыльце и утирал слезы. Моросил плохонький дождь. Маленькая девочка крутила барабаны-мантры, они издавали металлический свист. Как качели. Задрав куртки на головы, мы добежали до «Двух обезьян». Взяли по пинте светлого местного.

— А ты тоже, что ли, прихожанин? — интересуюсь у Баландина.

— Меня Гребень и подсадил лет тридцать назад. Мы не дружили, но общались. У, что ты. Я столько литературы перелопатил.

Увлеченным алкоголиком Сережа Баландин стал лет тридцать назад, дворником же только последние 12. В 80—90-е он был исследователем русского рока. Водил знакомства с корифеями, писал обширные статьи. У него масса историй, из которых могла бы вырасти не одна книга, но ему лень их писать.

— Зачем мне, старому м…ку, в пописывателя играть, — говорит он. — Раньше надо было думать, но раньше мне было некогда. Я бухал, куролесил, каждый день минус сто от кармы, — хохочет. — Вот и получаю теперь вполне заслуженно.

Храм стоял за деревьями. Как будто пришедший в порт иностранный до невозможности корабль, колыхал на бечевках молитвенные тряпочки на непонятном языке, ждал очередного выхода в море.

 

— Знаешь, как называются эти бечевки с молитвами?

— ?

— Кони ветра.

— Красиво.

— А хочешь, тебе стих свой последний прочту. Иногда ляжешь, и деться от этого некуда. Хотя за жизнь прошлую ни одной строчки не срифмовал.

— Валяй.

И он начал, я потом записал. «Если тошно и хочется выть, ты запри покрепче свой дом. Завари индийской травы из коробки с желтым слоном. И чем крепче твой будет чай, тем скорей наступит покой. О минувшем не вспоминай и на завтра планов не строй. Кипяток и любви ожог постепенно должны остыть. Все могло быть хуже, дружок. Или даже совсем не быть. Навалилось сразу семь бед. Но ответ, наверное, прост. Только жаль, что ответа нет на твой самый главный вопрос. Не горюй. Разожми ладонь. Не пытайся понять, в чем суть. Отдыхай. Смотри на огонь. Все равно уже не уснуть. Не кляни удары судьбы. Кипяток из чайника лей. Не жалей индийской травы. Ни о чем вообще не жалей». — Вот тебе, понимаешь, и Ом мани падме хум.